Часть 2.

выполнивший обязательство понял слова своего должника в том смысле, что тот готов исполнить обязательство в условленное время, и благодаря этому же знаку он пони­мает, что он именно так понят, ибо, если он не поправил того, значит, хотел, чтобы было именно так. Таким образом, обещания, даваемые ради уже полученного блага, в том числе и соглашения, служат знаками волеизъявления, то есть заключительного этапа размышления, уничтожающего свободу не исполнить обязательство, и, следовательно, являются обязывающими. Ибо, где кончается свобода, на­чинается обязательство.

11. Возникающие в рамках договора соглашения, осно­ванные на взаимном доверии, когда ни та, ни другая сторо­на не исполняет тотчас же своих обязательств, в естествен­ном состоянии не имеют силы, если у одной из сторон воз­никнет законное опасение*.

Ведь тот, кто первым исполняет свое обязательство, из-за бесчестности большинства людей, стремящихся к собст­венной выгоде правыми и неправыми путями, отдается на произвол того, с кем он вступил в договор. Поэтому нера­зумно первым исполнять обязательство, если нет уверен­ности, что другой выполнит его. А есть ли в этом уверен­ность или нет, об этом судит тот, у кого возникает опасение, как это было показано в 9-м пункте предыдущей главы. Это, повторяю, относится к естественному состоянию. В гражданском же состоянии, где есть сила, способная при­нудить обе стороны, тот, кто по договору первым должен исполнить обязательство, первым должен и сделать это; ведь поскольку другой может быть принужден к исполне­нию обязательства, то исчезает основание бояться невыпол­нения другим своего обязательства.

Из того обстоятельства, что во всяком дарении и во всяком соглашении требуется принятие переносимого пра­ва, следует, что никто не может вступать в соглашение с тем, кто не может заявить о своем согласии. Следовательно, нельзя ни заключить соглашения, ни передать, ни отнять у них какое-либо право, поскольку они лишены речи и разу­ма. И никто не может вступать в соглашение с божествен­ным величием или обязывать себя данным ему обетом, если только ему не будет угодно словами Священного писания поставить вместо себя неких людей, наделенных полномо-

298

чиями оценивать и принимать подобные обеты и соглаше­ния в качестве его представителей.

Поэтому для людей, пребывающих в естественном состоянии, где они не связаны никаким гражданским за­коном, не нужны обеты, если только человеку в несомненнейшем откровении не стала известна воля Божья, при­нимающая обет или соглашение. Ведь если то, что обещают они в своем обете, противоречит закону природы, они не связаны этим обетом, ибо никто не обязан исполнять недоз­воленное; если же то, что они обещают в обете, предпи­сывается каким-нибудь законом природы, они связаны не обетом, а законом; если до принятия обета они были свобод­ны делать или не делать что-то, то эта свобода остается у них и дальше, ибо для того, чтобы мы были связаны обетом, требуется явно выраженная воля налагающего обя­зательство, которая, как предполагается в данном случае, отсутствует. Налагающим обязательство я называю того, кому кто-то обязан, обязанным я называю того, кто связан обязательством.

Соглашения заключаются только о действиях, дос­тупных размышлению. Ведь соглашение не может быть заключено без желания вступающего в него. Выражение

же воли есть заключительный акт размышления. Следо­вательно, соглашения могут быть только о вещах возможных и относящихся к будущему. А поэтому никто не может

связать себя обязательством совершить невозможное. Поскольку же мы чаще всего вступаем в соглашения и свя­зываем себя обязательством о тех вещах, которые в тот

момент кажутся возможными, а позднее становится ясной их невозможность, это тем не менее не освобождает нас от всякого обязательства. Дело в том, что дающий обещание

на будущее, хотя он и не уверен в нем, получает выгоду в настоящем, с тем, что он отплатит взаимностью. Ибо желание того, кто оказывает услугу в настоящем, направлено только на собственное благо, составляющее ценность обещанной вещи, сама же вещь является объектом его желания не сама по себе, но лишь в том случае, если получение ее возможно. Но если это окажется невозможным, необходимо исполнить обязательство в той мере, в какой возможно. Следовательно, соглашения обязывают не к исполнению самого обязательства, а к приложению всех усилий для его исполнения, ибо в нашей власти только это, но не сами вещи.

От соглашений мы освобождаемся двумя путями: или исполнением обязательства, или получив освобожде-

299

ние от нашего обязательства. В первом случае - потому что на большее мы не обязывались, во втором - потому, что тот, кому мы дали обязательство, снимая с нас обяза­тельство, тем самым как бы возвращает нам право, пере­данное нами ранее ему, ибо снятие обязательства есть да­рение, то есть, согласно пункту 4 настоящей главы, пере­несение права на того, кому производится дарение.

16. Обычно спрашивают, являются ли обязательными или нет соглашения, заключенные под угрозой насилия. Например, если я, чтобы спасти свою жизнь, пообещаю разбойнику отдать ему завтра тысячу золотых и не делать ничего для того, чтобы его могли схватить и отдать под суд, связан ли я этим обязательством или нет? И хотя иногда такого рода соглашение должно считаться недействитель­ным, однако оно оказывается недействительным не потому, что причиной его был страх: ведь тогда бы из этого следо­вало, что те соглашения, в силу которых люди объединяют­ся для жизни в государстве и создают законы, не имеют силы (ибо если кто-то соглашается подчиниться власти другого, то это исходит от взаимного страха быть убитым) и что неразумно поступает тот, кто доверяет пленнику, обещающему выкуп за свое освобождение. Является обще­принятой истиной, что соглашение обязывает, если оно принесло благо и если обещание и его предмет позволи­тельны. Позволительно же и обещать нечто ради спасения жизни, и жертвовать чем угодно из своего имущества кому угодно, даже разбойнику. Следовательно, соглашения, про­диктованные страхом, накладывают на нас обязательства, если только этому не препятствует какой-нибудь гражданс­кий закон, в силу которого обещанное оказывается недоз­воленным.

Если кто-то сначала обещал одному нечто сделать или чего-то не делать, позднее же договаривается с другим о противоположном, то второй договор в таком случае является недействительным. Ибо тот, кто переносит на дру­гого свое право в силу первого соглашения, более не обла­дает правом что-либо делать или не делать. Поэтому после­дующими соглашениями он не переносит никакого права, и его обещание не имеет правовой силы. Следовательно, обязательной силой обладает только первое соглашение, нарушать которое недопустимо.

Никто не может быть обязан какими-либо соглаше­ниями не сопротивляться тому, кто стремится убить его, ранить или нанести какое-либо иное телесное повреждение. Ибо в каждом человеке есть некая высшая ступень страха,

300

за пределами которой он воспринимает угрожающее ему зло как предельное и поэтому в силу естественной необ­ходимости всеми силами избегает его, и очевидно, что ина­че он действовать не может. Когда дело доходит до такой степени страха, не следует ожидать, чтобы кто-нибудь от­казался помочь себе бегством или силой. А так как никто не обязан совершать невозможное, то те, кому угрожает смерть, величайшее из существующих несчастий, либо ра­нение, либо иное телесное повреждение, если они не спо­собны вынести это, не обязаны выносить. А кроме того, связанному соглашением верят, ибо единственной гаран­тией соглашений является верность им. Тех же, кого ведут на казнь или даже на более мягкое наказание, заковывают в цепи или приставляют к ним стражу, что является несомненнейшим признаком того, что их не считают доста­точно связанными соглашением о непротивлении. Одно дело, если я даю обязательство так: «Если я не выполню обещанного в установленный день, убей меня», другое, если так: «Если я не выполню обещания, то не буду проти­виться моему убийству». В первой форме дают обязатель­ство все, когда это нужно, а иногда бывает нужно; во вто­рой же форме - никто, и в ней никогда не возникает необ­ходимости. Ведь в чисто естественном состоянии, если ты хочешь убить, то имеешь на это право в силу самого сос­тояния, так что нет необходимости заранее оговаривать, что ты убьешь обманщика. В гражданском же состоянии, где право жизни и смерти и всякого телесного наказания при­надлежит государству, это право на убийство не может быть предоставлено частному человеку. И самому госу­дарству для того, чтобы наказать кого-либо, нет необхо­димости путем соглашения требовать от последнего пови­новения, достаточно, чтобы никто не защищал других от наказания. Если бы в естественном состоянии могло бы быть заключено между двумя государствами соглашение, предусматривающее смерть в случае его нарушения, то имелось в виду, что ему предшествовало другое соглаше­ние, запрещающее такое убийство до определенного срока. Поэтому, если к указанному сроку обязательство не будет выполнено, восстанавливается право войны, то есть враж­дебное состояние, где все дозволено, а значит, дозволено и сопротивляться. Наконец, соглашением о несопротивлении мы накладываем на себя обязательство из двух наличных зол выбирать то, которое представляется большим, ибо смерть есть большее зло, чем борьба. Но из двух зол невозможно не выбрать меньшее. Следовательно, подобное

301

соглашение требует от нас невозможного, что противоречит природе соглашений.

19. Точно так же никакое соглашение не может обязать кого-либо обвинить самого себя или другого, чье осужде­ние принесет ему огорчение. Поэтому ни отец не обязан

свидетельствовать против сына, ни супруг против другого супруга, ни сын против отца, ни кто бы то ни был против того, без кого он не может существовать, ибо не имеет силы свидетельство заведомо противоестественное. Но хотя и никто никаким соглашением не обязан обвинять самого себя, однако при государственном разбирательстве он мо­жет быть принужден отвечать под пыткой. Но полученные таким путем ответы не являются свидетельствами, а слу­жа