Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






назад содержание далее

Часть 7.

Пантеон древних славян выражал собой идею жизни как наивысшей ценности, в нем возвеличивались и обожествлялись важнейшие качества коллективной жизни, такие, как жизнелюбие, благость жизни, жизнестойкость, храбрость, сила, плодородие природы, любовь, семья и деторождение, домоводство, общественный быт и договоры. У славян была богиня жизни - Жива. Особое значение как рождающее повсюду жизнь имело Солнце. К.Федоров образно писал: “В солнце чтил язычник щедрого бога-подателя… (Даждьбог); в нем видел он виновника красот внешнего мира… (Хорс). Его народ считал покровителем своих сердечных влечений к любимому… - защитником и устроителем домашнего очага (Ярило, Лада)” (10, с. 4). Даждьбог виделся славянам исходным первоначалом жизни, источником всех благ и создателем правил человеческого бытия. Хорс приобрел аспект защищающей жизнь солнечной силы. А Ярило почитался как божество мужской мощи и храбрости. Ценность любовных и семейных отношений, красоты и плодородия, выражали у славян Сварог, Ярило, Лада. Идеалы преемственности поколений и взаимосвязанности рода несли Чур, Род и роженицы. Славянские боги в гармоничном единстве олицетворяли благость, величие и прекрасность всевозможных жизненных проявлений. Древняя славянская религия неразрывно соединялась с повседневной жизнью людей и наполняла ее привычной, естественной святостью. Чувствуя себя помощниками богов, находясь в общине каждый на своем месте, люди испытывали гордость и уверенность в себе - простое счастье заповеданной богами и предками святой жизни на земле. Этот религиозный душевный настрой, несмотря на кажущуюся примитивность, снимал многие свойственные современному российскому обществу проблемы, затрагивающие экзистенциальную сущность человека.

Идеалы богатства и довольства обусловливали у древних славян восприятие экономических ценностей и находились в непосредственной связи со сферой хозяйства и быта. Почитание этой сферы связано с такими богами как Волос - бог правильного использования богатств и сил природного мира; Макоша - покровительница женской жизненной силы и работ, Мать урожая, изобилия; Подага - божество природы, подательница благ. Интересным образом является у славян Огненный Змей - символ жизни и плодородия (11, т. 1, с. 467). Он хранитель всех кладов, концентрирующих в себе, по народному представлению, материально-предметные ценности. Однако экономические ценности не занимали у древних славян, как и во всех традиционных обществах, доминирующих позиций. Ценность приобреталась не столько вследствие внутренних свойств вещей, а в значительной степени как соотнесенность с идеалом. Так клад это не просто богатство, он обязательно должен принести с собой счастье, здоровье и успех. Например, меч-кладенец ценен именно как посланный высшими божественными силами залог победы, а не как дорогое оружие. Он не дается недостойным его людям. В этом символе у славян сливаются идеалы героизма и победы, добра и справедливости.

Аксиологическое осмысление славянской народной жизни позволяет выделить преобладание этических ценностей. Жизнь славян подчинялась достаточно строгим императивам, которые задавали нормы морали, диктовали семейно-родовые и домовые заповеди, были нацелены на достижение социальной гармонии. Следование этическим идеалам жизни являлось долгом каждого человека. Осознание и сопоставление взаимосвязи своего жизненного пути с культивируемыми в обществе идеалами и божественными предписаниями осуществлялось через систему обрядовых действий. Идеалы, как считал Э.Дюркгейм, фиксируются в вещах, которые можно всем увидеть, понять и представить: в изображениях, эмблемах, произносимых формулах или существах (2, с. 299, 301).

Правильность прожитой жизни, ее соответствие общественным нормам и правилам выступала у славян как этическая ценность. Значение идеалов социальной жизни хорошо видно в идее зависимости судьбы человека, его настоящей и посмертной жизни, от собственных поступков. Славяне отрицали неизбежность судьбы. Античный историк VI в. Прокопий Кесарийский писал о славянах: “Предопределения же они не знают и вообще не признают, что оно имеет какое-то значение, по крайней мере в отношении людей…” (12, т. 1, с. 185). Однако понятие о судьбе все-таки существовало, об этом говорит и представление о роженицах (девах судьбы) и народные пословицы - “Суженого конем не объедешь”.

Для древних славян особым содержанием была наполнена сфера дома и семьи, рода. Этические идеалы включали верность супругов в браке, любовь и всестороннюю заботу о детях и, обоюдно, о родителях, поддерживание добрых родственных отношений со всеми членами нередко очень многочисленной семьи. О семейных ценностях в жизни славян в VI в. в «Стратегиконе» Маврикий подчеркивал: «Жены же их целомудрены сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью» (12, т. 1, с. 369). Позже аналогично свидетельствовал Бонифаций: “Ибо и язычники… блюдя брачные союзы… карают развратников и прелюбодеев… И винеды… блюдут супружескую любовь, что жена после смерти своего мужа отказывается жить”. Подобные свидетельства оставили в IX—XII вв. Титмар Мерзебургский, Масуди и Ибн-Даста (12, т. 2, с. 417, 420). О суровых наказаниях для нарушителей супружеской верности у южных славян в X веке Ибн-Фадлан писал: “Мужчины и женщины ходят к реке и купаются вместе голыми… но при этом никоем образом не блудствуют, а когда кто провинится в этом, будь он кто будет… просекают его секирой… затем они вывешивают каждую часть их обоих на дереве… Вора они убивают таким же способом” (13, с. 92). Возможно, что жестокость к нарушителям принятых этических норм общества могла предотвращать распространение безнравственных тенденций в народной среде и способствовать поддержанию прочных морально-бытовых устоев и порядка. Крепкие родовые и семейные узы позволяли славянам сохранять на протяжении веков преемственность поколений.

Аксиологический анализ отношения славян к свободе позволяет видеть истоки формирования у русского народа коллективных свободолюбивых и правдолюбивых идеалов. Свидетельство о любви к свободе есть у Маврикия.

Из традиционного славянского общества происходит такая яркая особенность отношения к свободе, как органическая связь с деятельностью всего коллектива и с принятой иерархией высших ценностей. Посредством этого культивируются чувство долга и ответственность, совесть как нравственный эталон человеческого выбора - проводника божественного веления, особое отношение к справедливости, правде и истине, строгое и возвышенное понятие о чести и достоинстве, верность клятве и обязательству. Любое обязательство для славян было священно, согласно Гельмольду: “Клятву они с большой неохотой приносят, боясь навлечь на себя гнев богов…” (9, с. 186). Обязательство в славянском восприятии этических ценностей непосредственно связано с коллективными идеалами единства и гармонии истины - добра - справедливости. Современный исследователь В.В.Знаков пришел к выводу, что для русского склада ума истина, не связанная с добром, в частности справедливостью, - это ущербная истина и даже вообще не истина. При этом стремиться к правде - неотъемлемая черта русского характера (14, с. 14, 25]. Славянские ценностные представления о принципах общественной жизни воплотились в идеалы патриотизма и коллективизма. Родина и любой близкий коллектив от семьи до сельской или городской общины стали в традиционном сознании приоритетными в вопросах жизни или возможной смерти.

С единством одновременной любви к жизни и к свободе Н.О.Лосский связывал бесконечное разнообразие русской жизни и “испытание ценностей” (15, с. 280). В нашем понимании стремление к “испытанию ценностей”, то есть желание на собственном опыте определить весомость истины, справедливости, добра и красоты, происходит в русском характере в связи с условностью добра и зла в раннем славянском мировосприятии. С разрушением традиционного общества влияние коллективных представлений на людей уменьшалось и усиливалось индивидуальное (субъективное) восприятие добра и зла, так как единые ценностные критерии не играли уже определяющей роли. Различные убеждения увлекали многих русских людей, верящих в свои добрые цели и нарушение этого добра и гармонии другими. Как образно заметил Б.П.Вышеславцев: “Вражда, раздор есть для нас не столько нарушение закона и долга, сколько нарушение Космоса, красоты, любовной гармонии” (16, с. 120).

Традиционные нормы, правила и идеалы в образно-символической форме представляли собой единую систему ценностей древних славян и стали центром формирования ориентиров русского народа. Славянские коллективные идеи нашли свое отражение практически во всех областях русской культуры. В традициях русской философии проявились и трансформированное миропонимание, и природная, задушевная религиозность, и идеализация народовластия, общинности и нравственности славян. В какой-то мере показательны в этом славянофилы, почвенники, русский космизм.

Совокупность славянских традиционных идей можно, таким образом, отнести к праоснове русского общественного сознания, которая во многом продолжает определять народный характер и менталитет и проходит через все последующие духовные наслоения, формируя базисные особенности национальной культуры.

В наши дни в обществе подчеркиваются идеи национального самосознания. К сожалению, славяно-русское самосознание очень редко связывается со своей языческой праосновой. М.А.Маслин справедливо замечает, что православность не всегда есть отличительная черта русского человека, в русской философии присутствуют и рационалистические, и мистические, и религиозные, и атеистические направления (17, с. 28). Как раз это, на наш взгляд, и подтверждает, что в современном русском общественном сознании древние славянские идеи оказываются разорваны и противопоставлены, как, например, идея единства в природе духовного и материального начал. Ситуация в России наглядно это иллюстрирует: в наши дни можно видеть множество самых разных по ориентации сект и религиозных обществ: и неоязыческих, и лжеязыческих, и христианизированных, и окультистских.

Рассматривая истоки появления в общественном сознании проявлений национального самосознания, патриотизма и любви к Родине, можно предположить скрытое присутствие коллективных идей, которые восходят к славянскому архаическому мировоззрению. Русское народное православие ассимилировало часть языческих воззрений (18). Вследствие этого оно стало выразителем национального духа русских людей, который ярко проявился в древнерусских произведениях: “Слово о законе и благодати” Илариона, “Слово о погибели Русской земли” и особенно в “Слове о полку Игореве”.

Опора на какое-либо одно мировоззрение может рано или поздно унифицировать национальные культуры. В наши дни М.А.Маслин вновь акцентировал внимание на проблемах давления европейско-американской рационалистической и космополитической цивилизации, нивелирующей массовой культуре, возрастания национального усреднения, распространения интернационального типа человека, “строящего иерархию ценностей на примате власти” - Хомо Еуропео-Американус. В русской революции есть проявление этой интернациональной тенденции. Но необходимо сочетание прогресса цивилизации с развитием духовного, культурно-национального (17, 19). В этой связи особого внимания заслуживают идеи, высказанные А.С.Панариным. На всем протяжении истории России русское национальное самосознание сопротивлялось попыткам унификации по западным стандартам, поскольку не укладывалось в навязываемые чужеродные рамки. Это началось еще в X в. при Владимире, усилилось при Петре I и продолжается до сих пор. Сейчас опять наблюдается увлечение российской интеллигенции перспективами западной цивилизации при невнимании к русским самобытным идеалам общественного развития. Западная технократическая цивилизация, на наш взгляд, ведет Россию и, может быть, весь мир в “тупик” и назрела необходимость пересмотреть ценностные ориентиры в нашем мировоззрении (20).

Традиционные славянские идеалы, продолжающие присутствовать в мироотношении русского народа, могут получить в наши дни новое звучание и послужить одним из факторов в формировании будущего миропонимания, способного вывести не только Россию, но и человечество в целом из критического экологического и культурного состояния. Значение традиционных славянских идеалов очень велико, поскольку влияет на историческую судьбу народа и развитие русской культуры. Культурное возрождение России зависит от правильного восприятия и продолжения народных, и в первую очередь русских, традиций.

Литература

1. Белоусова Н.О. Этническая самобытность как проблема философии культуры. Ростов н/Д., 1992.

2. Дюркгейм Э. Ценностные и “реальные” суждения // Социология. Ее предмет, метод, предназначение. М., 1995.

3. Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994.

4. Леви-Стросс К. Первобытное мышление. М., 1994.

5. Подробнее см.: Осипова О.С. Славянское языческое миропонимание. Философское исследование // Волшебная гора. 1995. № 3. С. 114-134; 1997. № 6. С. 200-211.

6. Вопросы дуальности славянских противопоставлений или так называемых бинарных оппозиций рассмотрены в работах Н.Костомарова, А.Н.Веселовского, А.М.Золотарева, Н.И.Толстого, В.В.Иванова, В.Н.Топорова. Исследователям свойственно разнообразие мнений.

7. Никифоровский М.Б. Русское язычество. СПб., 1875.

8. Niederle L. Slowanske' Starozitnosti. D. 1-2. Praha, 1902—1906.

9. Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963.

10. Федоров К. Религиозно-нравственное мировоззрение древнерусского языческого народа и его влияние на усвоение русским народом христианства. Сергиев Посад, 1914.

11. Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1-3. М., 1994.

12. Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1-2. М., 1994—1995.

13. Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870.

14. Знаков В.В. Правда и ложь в сознании народа и современной психологии понимания. М., 1993.

15. Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. Характер русского народа. М., 1991.

16. Вышеславцев Б.П. Русский национальный характер // Вопросы философии. 1995. № 6. С. 112-121.

17. Маслин М.А. “Русская идея” и проблема возрождения российской государственности // Вестник МГУ. Сер. XII, Социально-политические исследования. 1993. № 5. С. 25-29.

18. Галактионов А.А., Никандров П.Ф. Русская философия IX—XIX вв. Л., 1989. С. 33, 31, 45; Замалеев А.Ф. Лепты: Исследования по русской философии. СПб., 1996. С. 15-19; Мильков В.В., Пилюгина Н.Б. Христианство и язычество: проблема двоеверия // Введение христианства на Руси. М., 1987.

19. О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья /Сост. М.А.Маслин. М., 1990.

20. Панарин А.С. Российская интеллигенция в мировых войнах и революциях XX века. М., 1998.

III. социокультурные подходы к проблеме ценности жизни

В.М.Розин

Типы жизни с аксиологической

точки зрения

(методологический и культурологический анализ)

Для характеристики типов жизни с аксиологической точки зрения, кажется, наиболее естественным определить, что такое жизнь и ценность жизни и далее посмотреть, какие типы жизни и ценности жизни бывают. Но известно, что и жизнь, и ценности в разных научных школах и даже у отдельных исследователей задаются и определяются по-разному и поэтому существует огромное число подобных определений и трактовок. Как же тогда решать эту задачу: найти твердое основание для сравнения с аксиологической точки зрения разных типов жизни? Поступим следующим образом: сначала построим эмпирическую типологию жизни, опираясь на материал истории и культурологии, рассматривая, как жизнь по-разному понималась и оценивалась, затем попробуем обобщить эту типологию с теоретической точки зрения, имея в виду получить характеристики понятия жизни с аксиологической точки зрения. Всего можно выделить четыре ситуации, в которых жизнь трактуется и оценивается по-разному. При этом речь пойдет не о строгой теории, а о том, что Макс Вебер называл идеально-типическим описанием, то есть схематизмах и представлениях, помогающих ориентироваться в эмпирическом материале. Но в дальнейшем схемы идеальных типов используются при построении собственно идеальных объектов теории.

Первая ситуация. Здесь жизнь рассматривается как положительная ценность, иногда даже как высшая ценность. Подобная трактовка и понимание жизни сложились достаточно давно, но не ранее второго тысячелетия до нашей эры. Чтобы проиллюстрировать этот тип оценки жизни, приведем два стихотворения - Анакреонта (559-478 гг. до н.э.) и “ученых” и “поэтов” народа “нагуа” (населявших в XV-XVI веках Мексиканскую Долину; по уровню развития эти народы принадлежали культуре древнего мира).

Поредели, поседели

Кудри, честь главы моей,

Зубы в деснах ослабели,

И потух огонь очей.

Сладкой жизни мне немного

Провожать осталось дней:

Парка счет ведет им строго,

Тартар тени ждет моей.

Не воскреснем из-под спуда,

Всяк навеки там забыт:

Вход туда для всех открыт-

Нет исхода уж оттуда.

(Анакреонт [2])

Если за один день мы уйдем

и за одну ночь спустимся в

область тайны. И здесь мы

только, чтобы узнать себя, и

на земле мы лишь мимоходом.

Мирно и радостно проведем

жизнь: приходите и

наслаждайтесь, пусть не

приходят те, кто живет

в злобе: земля очень

широка! Вот бы всегда

жить, вот бы никогда не

умереть!

(из текстов нагуа [6, с. 159])

В этой культурной модели жизнь оценивается как “сладкая”, как “наслаждение” и решительно противопоставляется “не жизни”, смерти, где все это отсутствует и откуда “нет исхода”. Интересно, что современные потенциальные суициденты (самоубийцы) мыслят жизнь сходным образом: это источник активности, удовольствий, достижений, переживания и т.п. В то же время смерть мыслится суицидентами как чисто отрицательное понятие, как прекращение всякой активности, жизнедеятельности, впечатлений и переживаний. Жизнь - все, смерть - ничто, причем ничто здесь понимается как полное отсутствие того, что есть жизнь. Георг Хоз отмечает, что в современной западной цивилизации смерть рассматривается как нечто чудовищное. При мысли о собственной смерти многие люди испытывают темный ужас и страх; они избегают разговоров о смерти и опасаются составлять завещание, чтобы не ускорить свою смерть. Идеалом в данной культурной модели является жизнь вечная, но не божественная, а земная, наполненная бытием, антиидеалом - жизнь как лишенность, как небытие.

Вторая ситуация. Жизнь как отрицательная ценность. Эта культурная модель противоположна первой: жизнь здесь понимается не как желанная цель, а, напротив, как страдание, как то, что человек хочет избежать. Прекрасной иллюстрацией такого подхода являются представления древних индусов, верящих в перерождения души и считавших, что жизнь - это вечное страдание, и здесь и там, и поэтому с ужасом смотревшие на нее. Будде приписывают следующий текст: “Странствование (сансара) существ имеет свое начало в вечности. Нельзя узнать того времени, начиная с которого блуждают и странствуют существа, погруженные в незнание, охваченные жаждой существования. Как вы думаете, ученики, что больше, вода, заключенная в четырех великих морях, или слезы, которые протекли и были пролиты вами, когда вы блуждали на этом широком пути и странствовали, и рыдали, и плакали, потому что давалось вам в удел то, что вы ненавидели, и не давалось то, что вы любили” [8]. Если мечта европейского человека, напоминающая навязчивую идею - жить вечно, то выраженная Буддой мечта древнего индуса - остановить колесо сансары, прервать жизнь, избавиться от страданий, пусть даже ценой прекращения бытия как такового. Когда Будду спрашивали, что будет с человеком после смерти, он отказывался отвечать на этот вопрос, говоря: “...что не открыто мною, то оставь неоткрытым, а что открыто, то оставь открытым”. Открыл же Будда, по его словам, путь, способ “избавления от страданий” и конечная цель спасения - обретение небытия, отсутствие всякой жизни, на что замечательно указывают характеристики Нирваны. Объясняя, что есть Нирвана, Будда говорит: “Есть, ученики, место, где нет ни земли, ни воды, ни света, ни воздуха, ни бесконечного пространства, ни бесконечного разума, ни неопределенности, ни уничтожения представлений и не непредставлений, ни этого мира, ни того мира, ни солнца, ни луны. Это, ученики, не называю я ни возникновением, ни процессом, ни состоянием, ни смертью, ни рождением. Оно без основы, без продолжения, без остановки - это конец страдания” [8].

Итак, во второй модели жизнь является отрицательной ценностью. До сих пор в мире много последователей буддизма, но значительно больше людей, по разным причинам не только потерявших вкус к жизни, но и оценивающих ее предельно негативно.

Третья ситуация. Жизнь как неопределенная ценность. Когда человек не может понять в какой реальности он живет, живет ли он или ему только кажется это, когда у него нет способа понять, как связана эта конечная жизнь и та, вечная, в этом случае имеет место третья ситуация. Судя по всему, поэты и ученые нагуа были первыми, кто столкнулся с неопределенностью оценки жизни.

Неужели мы говорим здесь что-нибудь истинное?

Это лишь как сон, мы лишь просыпаемся от сна,

Мы приходим только спать,

Приходим только грезить,

Нет, неправда, неправда,

Что на землю мы приходим жить.

[6, 156]

От этого отношения к жизни нужно отличать другое, характерное для архаических народов. Для архаического человека смерть это ситуация, когда душа навсегда покидает собственное тело, уходит из него. Поскольку смерть - это всего лишь смена места существования, постольку архаический человек уверен, что “образ жизни” души после смерти не меняется. Именно поэтому он кладет в могилу все, что душе нужно для полноценной и радостной жизни: еду, оружие, украшения, позднее (богатые люди) любимую жену, коня и т.д. В данном случае мы имеем безоценночное отношение к жизни, ее не с чем сравнить по ценности, ведь смерть - это та же жизнь, только в другом месте. В отличие от этого мироощущения ученые и поэты нагуа колеблются в оценке жизни: то жизнь для них - “сладкая” и “наслаждение”, то - только “сон”, мираж.

Четвертая ситуация. Двойной ценностный стандарт жизни. Этой ситуации предшествовало формирование культуры, где сложились два мира: богов и людей. По сути жизнь богов понималась как идеальная по отношению к жизни людей: люди считались смертными, а боги - бессмертными, люди тяжко трудились, а боги хотя и трудились, но меньше. Это мироощущение иллюстрирует старовавилонский миф об Атрахасисе, где описывается собрание богов, на котором было решено создать человека, чтобы избавить богов от печальной необходимости трудиться ради поддержания собственного существования.

Когда боги, (как) люди,

Свершали труд, влачили бремя, -

Бремя богов великим (было),

Тяжек труд, многочисленны беды:

Семь Ануннаков великих

Труд свершать заставляли Игигов

Изнуренные тяжким трудом, боги-Игиги взбунтовались, “в огонь орудия свои побросали” и явились толпой к воротам храма Энлиля, владыки земли. Встревоженный Энлиль призывает царя богов Ану, Энки, а также, по-видимому, Нинурту, Эннуги и богиню Нинту… В конце концов Нинту и Энки берутся создать человека, но для этого, говорит Энки, нужно убить одного из богов, чтобы очистить остальных и замешать на крови убитого глину.

В собранье ответили: “Так да будет!”

Ануннаки великие, вершащие судьбы.

В день первый, седьмой и пятнадцатый

Совершил омовение (Энки).

(Бога) Ве-ила, имевшего разум,

В собранье своем они убили” [5, с. 38].

Создав человека, боги оставляют себе вечную жизнь и труд легкий, а человеку назначили тяжелый труд и краткую жизнь.

Боги, когда создавали человека,

Смерть они определили человеку,

Жизнь в своих руках удержали [5, с. 138].

Однако уже легендарный Пифагор и величайший философ античности Платон создают новую эзотерическую концепцию жизни, состоящей из двух частей: обычной и подлинной, несколько упрощая дело, суть классического эзотерического мироощущения можно передать при помощи трех положений:

1. Наш обычный мир, культура, разум - плохо устроены или просто неподлинны, иллюзорны.

2. Существует другой эзотерический мир, другие “подлинные” реальности с необычными свойствами, мир, где человек может найти свое спасение, обрести подлинное существование.

3. Человек может войти в эзотерический мир, но для этого он должен изменить свою жизнь, решительно переделать себя. Путь к этому - духовная работа над собой, а также психотехническая практика.

Эзотерики исходят из убеждения, что спасение человека и мира не в политической борьбе и переустройстве общества или природы, а в переходе человека в эзотерические реальности, переходе, сопровождающемся кардинальной трансформацией, изменением человека.

Учение Будды было первым, восточным вариантом эзотеризма. Платон примерно в тот же период создает западный вариант эзотеризма. Но Платон понимает задачу эзотерического спасения иначе: не избавление от жизни и бытия, а, напротив, обретение вечной жизни, т.е. достижение бессмертия. Второе отличие: Платон по-другому понимает путь к эзотерическому спасению - не отказ от желаний, а максимальная духовная и культурная работа в этом мире. Для Платона это было занятие философией и наукой, для других греческих эзотериков также и творчество в искусстве. Но Будда и Платон не называли свои учения эзотерическими, а понимали их как изложение мудрости. О попытках выделить эзотерическое мироощущение как самостоятельное можно говорить, начиная с III в. н.э., когда были написаны эзотерические трактаты, получившие название “Герметический корпус”, их приписывали легендарному мудрецу древнего Египта Гермесу Трисмегисту. Именно в этот период были сформулированы первые эзотерические принципы, например “соответствия микро- и макрокосма” (по этому принципу между человеком и вселенной существует глубокое соответствие, аналогия).

Второе осознание эзотерического мироощущения падает на эпоху Возрождения и связано с именами Марсилио Фичино и Пико делла Мирандолы. Последний известен, в частности, концепцией “естественного мага”, в которой эзотерические идеи причудливо переплетались с идеями нарождающейся новой науки и инженерии. В XVI в. мы встречаем обращение к эзотерическим идеям во многих работах, даже научных.

В течение всех четырех столетий Нового времени (с XVI по XIX вв.) создавались эзотерические учения на Западе и на Востоке (даже небольшую часть из них невозможно перечислить), но только в конце XIX - начале XX столетия были созданы эзотерические учения, которые стали восприниматься в культуре как самостоятельное мироощущение, отличное от религиозного мироощущения или от философской мудрости.

С аксиологической точки зрения существуют три варианта решения вопроса о соотношении обычного и эзотерического миров. Первый вариант: ценна только жизнь подлинная, а ценность обычной жизни - отрицательная. Это наиболее распространенная точка зрения. Второй вариант: ценны и обычная жизнь и подлинная. Решение достаточно редкое, но все же встречающееся. Например, Даниил Андреев в “Розе Мира” пишет: “Это мироощущение, о котором я говорю, не уводит от мира, а учит любить его горячей и бескорыстной любовью. Оно не противопоставляет “миры иные” миру сему, но все их воспринимает, как великолепное целое, как ожерелье на груди Божества. Разве мы меньше будем любить наш мир оттого, что сквозь него просвечивают другие? Для человека, чувствующего так, и эта жизнь хороша, и смерть может быть не врагом, а добрым вожатым, если достойно прожитая жизнь на земле предопределяет переход в иные - не менее, а еще более насыщенные, богатые и прекрасные формы миров” [1, c. 39].

Наконец, третий вариант: и обычная жизнь ценна, если это или переход к жизни подлинной, или уподобление подлинной жизни. Рассмотрим сначала первый вариант. Учение Платона - это одна из первых подобных жизненных доктрин, когда обычная жизнь трактуется как ценная, если она становится особой эзотерической работой. Сценарий ее следующий. Человек может “блаженно закончить свои дни”, то есть стать бессмертным, если он обратится к своей душе и создаст для нее условия, возвращающие душу к ее божественной природе. Для этого он должен осуществить познание, уяснить мир с помощью доказательств, чисел и чертежей. “Когда же душа, - говорит Платон устами Сократа, - ведет исследование сама по себе, она направляется туда, где все чисто, вечно, бессмертно и неизменно, и так как она близка и сродни всему этому, то всегда оказывается вместе с ним, как только остается наедине с собой и не встречает препятствий. Здесь наступает конец ее блужданиям, и в непрерывном соприкосновении с постоянным и неизменным и сама обнаруживает те же свойства. Это ее состояние мы и называем размышлением” [10, с. 35]. Позднее в “Государстве” Платон пишет так: “…в науках очищается и вновь оживает некое орудие души каждого человека, которое другие занятия губят и делают слепым, а между тем сохранить его в целостности более ценно, чем иметь тысячу глаз, ведь только при его помощи можно увидеть истину” [11, с. 311]. Очевидно, Платон считает, что обычные жизнь и занятия не позволяют человеку направить душу в божественный мир, где человек обретает бессмертие, и в этом смысле губят его, делают слепым. Напротив, занятия наукой, размышление, философия способствуют тому, что душа идет туда, где человек обретает бессмертие; в этом случае земная жизнь человека становится не менее ценной, чем в подлинном мире, мире идей. А вот сходная доктрина наших дней. М.Мамардашвили в своей последней, вышедшей уже посмертно, работе “Лекции о Прусте” трактует жизненную задачу Пруста и свою собственную эзотерически, как “задачу, которую древние называли “спасением” [7, с. 11]. При этом он прямо связывает “спасение” с тем, что великий Платон обозначал как возможность философу “блаженно закончить свои дни”, то есть обрести бессмертие и божественное состояние души. “Философией в Прусте, - пишет М.Мамардашвили, - я называю некоторый духовный поиск, который проделывается Прустом-человеком на свой страх и риск как жизненная задача; не как рассуждение, не как построение эстетической или философской концепции, а как задача, которую древние называли спасением. Следовательно, - пишет М.Мамардашвили, - когда я говорю про универсальную душу, то вы прекрасно понимаете, что это живое существо… Это - не в вас и не во мне, а между нами. В каком-то другом измерении… Там и есть топос или универсальная душа, о которой говорит Пруст. В привилегированные моменты нашего прикосновения к когитальной материи, из которой состоит универсальная душа, мы, - замечает Пруст, - чувствуем, во-первых, что несомненным образом (это говорил еще Спиноза) бессмертны. Это и есть бессмертие души. Но не моей эмпирической, психологической души. Когда мистики говорили о бессмертии, они, пожалуй, единственные (в отличие от остальных религиозных людей) говорили точно, потому что говорили на эзотерическом языке… В моменты, когда мы прикоснулись к этой жизни, мы не только, по словам Пруста, знаем, что бессмертны как части универсальной

души (как бессмертная половая клетка), но и, во-вторых, ощущаем себя абсолютными существами” [7, с. 11, 308-309]. Теперь второй вариант - понимание обычной жизни, как не менее ценной, поскольку она уподобляется жизни подлинной. И опять мы вынуждены обратиться к Платону.

Известно, что Платон хотел и этот мир приблизить к божественному (живя в этом обычном мире, Платон, судя по всему, не мог вынести его неустроенности). Уже в весьма зрелом возрасте в “Государстве” он пишет о пути, который, по его убеждению, должны пройти самые лучшие мужи в идеально устроенном обществе: “Когда им будет по пятьдесят лет, то тех из них, кто уцелел и всячески отличился - как на деле, так и в познаниях - пора будет привести к окончательной цели: заставить их устремить ввысь свой духовный взор и взглянуть на то самое, что всему дает свет, а увидев благо само по себе, взять его за образец и упорядочить и государство и частных лиц, а также самих себя… на весь остаток своей жизни. Большую часть времени они станут проводить в философствовании, когда наступит черед, будут трудиться над гражданским устройством, занимать государственные должности - не потому, что это нечто прекрасное, а потому, что так необходимо для государства” [11, с. 325]. Таким образом, по Платону эзотерическая задача не исчерпывается обретением подлинной реальности, но перетекает в созидательную общественную деятельность по уподоблению этого мира миру подлинному. В этом случае также обычная жизнь является достаточно ценной.

В принципе можно указать еще один вариант, третий, он хоть и связан со вторым вариантом, но стоит особняком: обычная жизнь человека может быть ценной, если она строится в соответствии со своим замыслом, сценарием. Предпосылки замышления и сценирования жизни появились еще в древней культуре. И вавилоняне и ацтеки знали, что не все зависит от богов и судьбы, если человек не работает над своей жизнью (“не выговаривает себе”), то ничто ему не поможет, даже расположение богов.

Он имел заслуги, сам себе выговаривал:

Дела у него шли хорошо…

Он был вне себя, ничего не осуществлял,

Ничего не был достоин: он заслужил только

Унижение и уничтожение

[6, с. 215].

Сознательно идею сценирования жизни впервые устами Платона намечает Сократ. Выступая на суде, он говорит: “Вот оно как бывает поистине, о мужи афиняне: где кто поставил себя, думая, что для него это самое лучше место, или же поставлен начальником, там и должен переносить опасность, не принимая в расчет ничего, кроме позора, - ни смерти, ни еще чего-нибудь” [9, с. 82]. Возможность мыслить себя поставленным самим собой на определенное место и упорство стояния на этом месте, не принимая в расчет даже смерть - и есть формулирование идеи замышления жизни и требование следовать ему. В результате появляется объективный критерий оценки жизни (правда, не относительно подлинной жизни, поэтому этот случай и стоит особняком): прожитая жизнь тем более ценна, чем точнее и более она реализована относительно ее замысла. Кстати, житейские наблюдения это подтверждают, спокойно встречают смерть люди, хотя, может быть, и не долго жившие, но считающие, что полностью себя реализовали. Напротив, даже если человек прожил долгую и разнообразную жизнь, но считает, что не успел себя реализовать, то он часто боится смерти, из последних сил цепляется за жизнь. Однако спрашивается, может полностью или частично реализовать себя человек, настроенный на вечную жизнь (оказывается, в нашей культуре бессознательно многие так ориентированы, но не отдают себе в этом отчета)? Заметим, что в рамках замышления (сценирования) жизни лежат и различные другие ценности жизни, например профессиональные. Профессиональную ценность жизни мы встречаем уже у Аристотеля. Обсуждая сущность разума, он невольно проговаривается, приравнивая свое профессиональное занятие к божественному, то есть утверждает, что философская жизнь является наиболее ценной. “Так вот, от такого начала, - пишет Аристотель в “Метафизике”, - зависит мир небес и <вся> природа. И жизнь у <него> - такая, как наша - самая лучшая, <которая у нас> на малый срок… При этом разум, в силу причастности своей к предмету мысли, мыслит самого себя… и умозрение есть то, что приятнее всего и всего лучше. Если поэтому так хорошо, как нам, богу - всегда, то это изумительно: если же - лучше, то еще изумительней” [3, с. 211].

Понятийное пространство описания жизни

Анализ рассмотренной здесь типологии позволяет утверждать, что жизнь как аксиологический феномен может быть описана в понятийном пространстве четырех координат: монистическое представление жизни, бинарное, жизнь как проекция социума и жизнь как проекция личности. Действительно, первые три ситуации (жизнь как положительная, отрицательная и неопределенная ценность) рассматривались нами в рамках монистического умозрения, то есть в рамках представления о едином мире, четвертая ситуация (двойной ценностный стандарт жизни) - в рамках бинарного представления жизни: жизнь богов и людей, жизнь обычная и подлинная, жизнь как замышление и ее реализация. Эзотерические и сценарные представления жизни могут быть рассмотрены как особые проекции личности, а все остальные - как проекции социума. Чтобы понять, как работает понятийное пространство описания жизни, необходимо охарактеризовать и саму категорию ценность.

Аксиологические исследования показывают, что содержание понятия “ценность” включает в себя три основные момента: ценность - это основание личностного выбора или предпочтения, - это поступок, соотнесенный с социальной шкалой измерения и - это особая реальность личности, где рационально прослеживаются последствия выбора, а сам выбор соотносится с экзистенциальным планом личности. Приведем пример. Человек попадает в ситуацию, когда от него требуют предательства. Это явная ситуация выбора, одновременно предательство, как правило, оценивается на социальной шкале как предельно негативный общественный поступок. В то же время для личности выбор (предать или нет) предполагает просматривание последствий данного поступка, а также проецирование его и этих последствий на экзистенциальную плоскость, то есть уяснение и переживание смысла этого поступка, а также возможности его совершения.

С точки зрения подобных представлений о ценности становится понятным введение рассмотренных выше четырех координат. Совместно они позволяют: представить (описать) жизнь в ситуациях выбора (жизнь или смерть, обычная жизнь или подлинная, человеческая или божественная, соответствующая замыслу личности или противоположная ему и т.д.), соотнести выбор с социальной шкалой измерения (если выбираем одно, то последующая жизнь оценивается так-то, если другое, то - иначе, например, отказ от всех желаний и самой жизни в буддизме оценивается как высшая ценность, а в гедонистической культуре - как предельно отрицательная ценность), наконец, представить выбор как проблему, переживание, реальность для личности, от которых невозможно уклониться (только в этом случае выбор становится ценностью).

Самоценность жизни и определение ценности собственной жизни. Нередко можно услышать, что ценность жизни в ней самой, что жизнь самоценна (подобно тому, как ценность искусства в нем самом). Имеют ли смысл подобные высказывания с понятийной точки зрения? Идея самоценности жизни означает или то, что мы не можем определить ценность жизни, поскольку не знаем способа измерить эту ценность, или то, что каждый предмет (сущность) одинаковы ценны, в этом случае понятие ценности становится неосмысленным. Самоценность жизни - это отказ в отношении жизни от личного выбора, социального измерения, экзистенциальной идентификации, то есть от ценностного сознания и поведения.

Кажется, совершенно другая ситуация, когда человек (личность) хочет определить ценность собственной жизни, сознательно осуществить ценностное поведение. Однако послушаем, что говорит М.Бахтин: “Изнутри меня самого души как данного, уже наличного во мне ценностного целого нет, в отношении к себе самому я не имею с ней дела… моя протекающая во времени внутренняя жизнь не может для меня самого уплотниться в нечто ценное, дорогое, долженствующее быть убереженным и пребыть вечно… Я сам - условие возможности моей жизни, но не ценный герой ее. Я не могу пережить объемлющего мою жизнь и эмоционально уплотненного времени, как не могу пережить и объемлющего меня пространства” [4, с. 90, 91, 94]. Объясняя эти парадоксальные утверждения, М.Бахтин показывает, что условием объективного восприятия или объективной оценки нас самих является возможность не просто взглянуть на себя со стороны, но взглянуть глазами незаинтересованного другого, даже более того - “глазами” искусства. Только при наличии подобной позиции “вненаходимости”, утверждает М.Бахтин, становится возможной ценностная идентификация нас самих. И понятно почему, мы сами слишком пристрастный “выборщик”, “судья” и “избиратель”, наше видение себя предопределяется не столько реальным состоянием дел, тем, что с нами происходит на самом деле, сколько нашим желанием видеть себя так, как нам бы хотелось выглядеть в собственных глазах. Поэтому, действительно, можно согласиться с М.Бахтиным, что адекватная оценка собственной жизни весьма проблематична. Но есть и второе следствие этих размышлений: жизнь как аксиологический феномен - это определенное представление, понятие жизни, а не та жизнь, в которую мы актуально включены. Тем не менее можно предположить, что, встав в рефлексивную позицию относительной своей жизни, замышляя и сценируя ее, глядя на свою жизнь сквозь знания и видение других, реализуя свои замыслы, сверяя то, что получается, с тем, что замышлено, мы уже можем в определенном ограниченном смысле говорить о ценности своей жизни.

Ценность биологической и символической форм жизни. Как определить и относительно чего измерить ценность жизни животных (растений) или, например, ценность жизни того же Сократа или Аристотеля, не как живших когда-то, а как реально живущих в культуре? Очевидно точно так же, и относительно тех же реалий, только на биологическую и символическую жизнь нужно взглянуть иначе: как на моменты общей жизни культуры. Разберем сначала один пример - эзотерические представления о жизни Даниила Андреева.

Все миры, обращающиеся в космическом пространстве, по учению “Роза Мира” Д.Андреева устроены довольно сложно, но единообразно. В них есть слои (миры и реальности) с разным числом временных и пространственных координат. Наряду с обычными реальностями не меньше, если не больше реальностей эзотерических. Все они поляризуются на две группы: в одной властвуют демоны, в другой - светлые провиденциальные силы. Естественно, что наиболее детально Андреев описывает слои и “население” нашей планеты (“Шаданакара”). Все “население” иных, эзотерических миров группируется вокруг отдельных народов (культур), эти группировки Андреев называет метакультурой. Замечательной особенностью метакультур является то, что в них обитают, оказывая влияние на культуру, “личности” светлой и демонической направленности, которые жили в данной культуре в прошлом, могут жить в будущем или живут в ней сейчас.

Известный немецкий эзотерик Рудольф Штейнер утверждает, что в духовном, эзотерическом мире все чувства, образы, представления, идеи человека - это живые существа или стихии. Однако в его системе подобные существа и стихии носят, так сказать, психологические черты: они очень личны, индивидуальны, напоминают ожившие образы сознания. Д.Андреев делает в этом отношении следующий шаг: существа, населяющие миры инобытия, освобождаются от личной, психологической обусловленности, они обусловлены только представлениями, значимыми для Культуры. В какой мере плодотворна подобная натурализация представлений, имеет ли смысл, например, оживший демон великодержавной государственности - Андреев называет его “уицраором”? Разве войны ведут уицраоры, демоны, а не люди и государства? Но что движет этими людьми и государствами? С одной стороны, конечно, противоположные интересы, обстоятельства, борьба; с другой - традиции, солидарность, ценности, образы, идеи, теории, учения и т.п. Как обобщенно выразить эту вторую сторону дела, то есть обусловленность военных конфликтов амбициями руководителей и правящих групп, милитаристскими идеями и образами, коллективными представлениями о власти, избранности, успехе; видением, принижающим другие народы, ненавистью к противникам и т.д. Человеку в целом соответствует сознание, душа, дух (которые и определяют его поведение). А что соответствует в идеально-духовном плане государству, бросающему в топку войны все свои материальные и человеческие ресурсы, напрягающему для победы все свои жизненные силы? Андреев отвечает: демон великодержавной государственности. Почему демон? А потому, что этот персонаж можно нагрузить всеми теми качествами, которые наблюдаются в духовном плане у воюющих государств и коллективов. Уицраоры огромны, хищны, бессмысленны, они питаются патриотическими (милитаристскими) психоизлучениями воюющих народов, страданиями гибнущих в войне людей, они защищают свои народы против других народов, они поддерживают жизнь темных сил. По сути, в “Розе Мира” Андреев объективирует и эзотерически представляет все реальности культуры: борьбу светлых и темных сил, светлые и темные иерархии, природу и отношение к ней человека, материальную культуру, идеальную культуру, историю культуры, ее идеалы, ее будущее и т.д. Каждая такая реальность культуры превращается в учении Андреева в самостоятельный мир, слой, а в целом возникает картина многослойной действительности (множества миров). “Понятие многослойности вселенной, - подчеркивает Андреев, - лежит в основе концепции Розы Мира”. Миры инобытия, как соты, облепляют нашу Землю, но не мешают обычному миру и друг другу; из одного мира другие не просматриваются, материальность, телесность одного мира не входит в другие [1, с. 44]..

Хотя слои и миры Шаданакара не мешают друг другу и, так сказать, сосуществуют на одной планете, отношения между ними довольно сложные. Наряду с “дружескими” отношениями (поддержкой, помощью, любовью, руководством, общением) и “антагонистическими” (борьбой, ненавистью, обманом, угнетением) важную роль играют отношения, которые точнее, чем “экологические”, не назовешь. Жизнь существ каждого слоя прямо зависит от жизни существ других слоев: прошлые и даже будущие поколения поддерживают существующие, светлые силы и иерархии помогают на земле людям, демонические существа питаются за счет их страданий и психоизлучений, вовлекая в войны, болезни, обман. Короче, Шаданакар - это единый экологический организм, где идет борьба за пищу (у демонов она называется “гаввах”), за территорию, за сферы влияния, за существование. Нам кажется, это замечательный образ, замечательное художественное прозрение сущности Культуры. Культура, действительно, напоминает экологическую систему: в ней ни одно значимое в культурном отношении действие не остается без последствий, ни одна значительная личность не умирает, а продолжает “жить” в культуре, оказывая влияние на других людей. В культуре живут и оказывают влияние на живущих не только значительные личности, но и храмы, мифы, легенды, учения и произведения искусств. Даже “питание” гаввахом имеет место в акультуре: многие люди, увы, реализуют себя, лишь творя зло, эксплуатируя, порабощая (физически или духовно) других людей.

Даниил Андреев весьма мучительно переживает утилитарное отношение людей к животным. Но не потому, что он озабочен экологическим кризисом (в 50-х гг. о нем еще почти не говорили), а потому, что видит здесь сложную нравственную проблему. Если можно убивать ради еды или развлечений животное, то почему нельзя убивать (мучить, эксплуатировать, порабощать) другого человека? Животное страдает так же, как человек; оно лишено разума, но ведь и маленький ребенок тоже неразумен. Неверно, что человек не может жить без мяса животных - существуют миллионы вегетарианцев. И если это неверное утверждение может служить оправданием убийства животных, то кто-то тогда заявит, что он не в состоянии жить, не порабощая других людей. Как провести грань между тем, что еще можно, и тем, что уже нельзя? Размышляя над подобными проблемами, Альберт Швейцер, как известно, сформулировал два принципа - “благоговения перед жизнью” и “вины перед всем живым”. Андреев идет еще дальше, он предлагает “просветлять” животный мир, способствовать тому, чтобы у животных “возгорелся” разум.

Можно соглашаться или нет с проектами Д.Андреева, но необходимо признать плодотворность его идей - рассматривать жизнь на земле как единый экологический организм, а саму жизнь понимать как жизнь Культуры, включая в нее и социальную жизнь, и жизни отдельных людей, и биологическую жизнь, и разнообразные формы символической жизни. Только в этом случае становится возможным ценностная идентификация биологических и символических форм жизни.

Литература

1. Андреев Д. Роза мира. М., 1991.

2. Античная лирика. М., 1968.

3. Аристотель. Метафизика. М., 1934.

4. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

5. Клочков И.С. Духовная культура Вавилонии: человек, судьба, время. М., 1983.

6. Леон-Портилья М. Философия Нагуа. М., 1962.

7. Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. М., 1995.

8. Ольденберг Г. Будда, его жизнь, учение и община. М., 1905.

9. Платон. Апология Сократа // Платон.. Собр. соч. в 4 т. Т. 1. М., 1994.

10. Платон. Федон // Там же. Т. 2. М., 1993.

11. Платон. Государство //Там же. Т. 3. М., 1994.

А.Ю.Севальников

Христианство и ценности современной науки

Мы переживаем эпоху krisija по-гречески - суда, судебного разбирательства. Глобальный перелом захватил все сферы культуры, затронул и то, что породило современную цивилизацию - науку. Речь идет не о тех очевидных трудностях, связанных, прежде всего, с общей экономической ситуацией, как то - проблемы недофинансирования, износа материально-технической базы, оттока умов и т.п., а с процессами внутри самой науки.

Есть все основания говорить о кризисе ее оснований, ее метафизических истоков. Одним из характерных признаков, единодушно отмечаемых многими авторами - это крах позитивистско-материалистической парадигмы, господствовавшей в науке более столетия. Произошла своеобразная десекуляризация науки, растворение ее жесткой материалистической схемы. Параллельно этому происходит еще один процесс, требующий самого пристального внимания. В науку стали проникать оккультные тенденции. Ситуацию вполне можно охарактеризовать как “возвращение к новому средневековью”. Чтобы увериться в этом, достаточно взглянуть на множество книг и публикаций, появившихся в особенности в последние два десятилетия. Наиболее известные из такого рода произведений - это нашумевшие “Дао физики”, труд физика и философа Фритьофа Капра, вышедшая впервые в 1974 г., и книга Майкла Толбота “Мистицизм и новая физика”. Сейчас - это работы С.Грофа и многих других авторов, как известных, так и не очень.

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению, остановимся вкратце на существующих классических подходах в решении проблемы духовного и материального, всегда так или иначе затрагиваемых в этих работах. При всем разнообразии изначальных предпосылок - можно выделить две тенденции. Первая - классическая, тесно связанная с христианством, настаивает на инаковости материи и духа, несводимости их друг к другу, но и не абсолютной их чужеродности, как у Декарта. Другая, ей противостоящая, старается стереть эти различия и рассматривать их как проявления Единого, будь то Вселенский Разум, живая и вечная материя, великое буддийское Ничто или что-то подобное.

Противостояние этих традиций имеет многовековую историю, где их борьба, подчас причудливая и сложная, проявлялась в самых различных ситуациях, например как раз при рождении новоевропейской науки. В чем суть этих двух концепций, в чем принципиальное различие?

Ортодоксальное христианство утверждает, что мы пребываем в тварном мире, мире, вызванном Богом из небытия. Творение ex nihilo, “из ничего” - один из основных, фундаментальных догматов христианства. Именно следствия из него утверждают возможность не мистического познания мира. Между Творцом и миром положена грань. Мир не есть Бог, и здесь оказывается возможным галилеево уподобление эксперимента пытке, невозможное в языческом мире: ведь тело Бога пытать нельзя. В этой традиции человек - особое творение Божие, он сотворен по Его образу и подобию. Человек имеет неповторимую, ни к чему не сводящуюся самость. В его личности - корень его свободы. Он не подлежит закону мира материального, не есть сумма его отдельных частей, свойств и качеств. Это вовсе не пантеистический Микрокосм, на чем сразу же настаивало христианство. К примеру, можно привести слова св. Гр.Нисского из его произведения “Об устроении человека”: “…И говорили, что человек есть маленький мир (mikron…kosmon), составленный их тех же стихий, что и все. Но громким этим именем воздавая хвалу человеческой природе, они сами не заметили, что почтили человека отличиями комара и мыши… Ведь и комар с мышью суть слияние тех же четырех [стихий. - А.С.]… Но в чем же, по церковному слову, величие человека? Не в подобии тварному миру, но в том, чтобы быть по образу природы Сотворшего”. Человек в христианстве - сущность в своей основе надприродная, сверхкосмическая, он помещен Богом в зазор между Ним и миром.

Другой традицией, противостоящей христианству, является пантеизм, проявляющийся во всех своих многочисленных формах, от различных восточных учений до западных гностико-герметических идей. Центром, нервом этой традиции является, на наш взгляд, неприятие резкой границы, четкого размежевания между Богом и Его творением. Здесь весьма показателен герметизм позднего Возрождения. Так у Дж.Бруно вселенная предстает как образ бесконечного божества, полностью одушевленного, населенного бесчисленными живыми мирами. Хотя он и говорит о “двойной субстанции” - материальной и духовной, “но в последнем счете и та и другая сводятся к одному бытию и одному корню”, к Богу, “находящемуся во всех вещах”. Отсюда неизбежная ментализация мира. “В герметическом мировоззрении господствует принцип абсолютного ментализма, т.е. весь мир воспринимается изнутри ума (mens), а вещи мира при этом выступают лишь как тени внутренне наличного ума, вся “вселенная есть нечто умственное”, как говорится в одном герметическом памятнике “Кибалион”. Мир, таким образом, насквозь ментализован, понят исключительно как ум, как идея, как дух”. Вся натурфилософия эпохи Возрождения была пропитана принципом аналогии микрокосма и макрокосма, панпсихизма и анимизма, существования мировой души и жизненных духов. Именно с таким “обратно направленным процессом мы столкнулись в последнее время - с возвращением к новому магизму и новой органике, испытав кризис нашей “механистической” в ее основе техногенной цивилизации”.

Что же заставляет говорить нас о появлении “неогерметизма”? Для ответа достаточно взглянуть на ряд публикаций. Приведем, к примеру, пару высказываний из книги В.В.Налимова “В поисках иных смыслов”. “Мы должны снова вернуться к представлению древних греков о Земле как о живом организме - богине, именуемой Гея”. “Сейчас у нас появляется все больше и больше возможностей для обоснования тезиса о вездесущности хотя бы слабых форм сознания. Вселенная предстает перед нами как самосознающая грандиозная структура. Здесь мы даем новую интерпретацию представлений Шеллинга о том, что в Природе живет душа - “мировое Я””.

Посмотрим и высказывания авторов журнала “Сознание и физическая реальность”, не так давно начавшего выходить, рупора “нового направления научных исследований, претендующего на целый ряд концептуальных инноваций”. А.В.Московский - “…наука начинает всерьез претендовать на то, чтобы стать “Теорией Всего”, в ней возникает в той или иной форме представление об универсальном поле сознания”. А.Е.Акимов, Г.И.Шипов - “Трудно рассматривать эволюцию Вселенной без такого фактора, как Сознание Вселенной, фрагментом которого является Сознание Человека… Стало очевидным, что Сознание является само по себе материальным объектом. В результате многовековой спор между идеалистами и материалистами: что первично - Сознание или Материя, - решился неожиданным образом и очень просто. Оказалось, что в такой постановке этот вопрос не имеет смысла: Сознание и Материя являются нераздельными сущностями”. Т.Н.Дульнев - “Вселенная рассматривается как своего рода гигантский компьютер с бесконечной памятью и индикаторами бесконечных размеров в условиях неограниченного времени. Сознание представляется как ограниченная часть этой СуперЭВМ. К этой идее в терминах своего времени подходили многие ученые и философы: Платон (“Мир идей”), Ньютон (“Абсолют”), Гегель (“Саморазвивающийся дух”), Вернадский (“Ноосфера”), Пенроуз (“СуперЭВМ”). Введенные ими понятия являются синонимами космического разума”.

И последняя цитата из выступления вышеупомянутого А.В.Московского на конференции “Современное состояние культуры и проблемы духовно-нравственного воспитания”, проведенной белорусским фондом Рерихов: “Еще Платон утверждал, что мир - единое целое (холон). Мир есть универсальное сознание, проявляющее себя различным образом… Если мы не изменимся, новые, подступающие к Земле энергии нас сожгут… Основа мира - сознание, носителем которого выступают спинно-торсионные поля. Слова и мысли - торсионы, сотворяющие явление мира. Поле сознания порождает все, и наше сознание - его часть”.

Подобного рода высказываний можно было привести огромное множество, достаточно открыть, например, журналы “Дельфис”, “Наука и религия”, тот же “Сознание и физическая реальность” и целый ряд подобного рода изданий, наводнивших книжные полки.

Во всех этих публикациях есть нечто общее, несмотря на различие подходов и на разный уровень “философичности” у древних и новых “герметистов”. Это все “пантеизм оккультной окраски”, “научно обоснованное язычество”. Их объединяет всеобъемлющий “дурной” холизм, принципиальное неразличение духовного и материального. В качестве обоснования такой точки зрения практически всеми этими авторами рассматриваются два типа феноменов: примеры, связанные с интерпретацией квантовой механики, с одной стороны, и другие - скромно именуемые “психофизические”, т.е. по сути парапсихологические, оккультные явления. Обратимся к области квантовой механики, которая в наименьшей степени проанализирована в полемике с паранаукой.

Одной из основных ее особенностей (и это резко отличает ее от классической механики) является зависимость того, что будет наблюдаться в эксперименте, от способа его проведения. Например, будут ли регистрироваться волновые или корпускулярные свойства частиц в итоге эксперимента будет зависеть от того - стараемся ли мы проследить их физические параметры во время опыта или нет. И дело здесь, как показано относительно недавно (т.н. “эксперименты с отложенным выбором”), не в том, что вносится некое возмущение в систему, а в том, как принципиально проводится опыт, т.е. зависит от способа его проведения. Если в классике объект характеризовался как существующий “сам по себе”, без указания на средства исследования, то в квантовой области в качестве необходимого условия объективности объяснения и описания выдвигается требование четкой фиксации особенностей средств наблюдения, которые взаимодействуют с объектом. В связи с этим и появились трактовки квантовой механики, связывающие состояние микросистемы не только с наблюдателем, но даже и с его сознанием.

Сразу же заметим, что для большинства работ утверждение о роли сознания носит совершенно голословный характер и делается без какого-либо анализа. Из утверждения о зависимости наблюдаемого в эксперименте от способа его проведения никак логически не следует связь этого наблюдаемого с сознанием экспериментатора. В классической физике, когда физик измерял двумя способами температуру тела и получал два различных, вообще говоря, значения, никому не приходило в голову связывать различия этих величин с ментальным состоянием экспериментатора. Квантовая механика, конечно же, не классика, но это принципиально дела не меняет, поскольку она описывает материальное сущее и только.

Более глубокие работы, пытающиеся говорить об участии сознания в реконструкции квантовой реальности, чаще всего ссылаются на работу Дж.Фон Неймана “Математические основы квантовой механики”. Эта книга давно стала своего рода Священным писанием в этой области. Но как это происходит со всяким Священным писанием - о нем много говорят, но мало читают.

Действительно, вопрос о роли сознания наблюдателя (в процессе измерения) с привлечением математического аппарата квантовой теории ставился фон Нейманом. Вопрос, подчеркнем, им только ставился, но анализ вовсе не проводился до конца. Резюме этой работы и ее развитие было дано Ф.Лондоном и Е.Бауэром, публикацию которых чаще всего и имеют в виду.

Необходимо отметить, что между точкой зрения фон Неймана и ее интерпретацией Лондоном и Бауэром имеются существенные расхождения. В концепции фон Неймана свойства наблюдателя как рефлектирующего субъекта никоим образом не включалось в сами уравнения, в противоположность работе Лондона и Бауэра, в которой состояние сознания введено в уравнения. Сразу встает вопрос - а что описывается волновой функцией, сопоставляемой сознанию наблюдателя? Волновая функция обычной физической системы дает амплитуду вероятности значения координат, импульса, энергии и т.д. Каким из этих физических параметров описывается сознание, описывается ли вообще - в работе эти вопросы даже не обсуждаются.

Другой деликатный момент рассматриваемой интерпретации состоит в следующем: если объективная реальность создается сознанием наблюдателя, то не меняется ли такая реальность от одного наблюдателя к другому? Это т.н. проблема “друга Вигнера”, состоящая в том, что квантовую систему могут наблюдать два исследователя, например Вигнер и его друг. Согласно рассматриваемой точке зрения переход наблюдаемой в собственное состояние происходит не “сам по себе”, а за счет того, что сознание через интроспекцию сознает себя в определенном состоянии и делает отсюда заключение о состоянии наблюдаемой. Но тогда разные наблюдатели с разным сознанием могут осознать себя в разных собственных состояниях оператора наблюдаемой и неясно, почему же разные наблюдатели видят одно и то же положение стрелки прибора. Приняв точку зрения Лондона и Бауэра, пришлось бы придти к выводу, что “каждый физик заключен некоммуницирующим образом в свою собственную физику”.

Лондон и Бауэр пытаются преодолеть такого рода фатальные выводы для своей теории указанием на собственно макроскопический характер отношений между прибором и наблюдателем. Они указывают, что констатация, позволяющая провести измерение - является макроскопической по своей природе и не влияет на наблюдаемые явления. Так, например, отсчет положения стрелки на шкале прибора является макроскопическим актом, и взгляд, который наблюдатель бросает на шкалу прибора, чтобы определить положение стрелки, не оказывает влияния на саму систему. Однако, утверждая это, авторы противоречат самим себе, поскольку это не согласуется с их первоначальным предположением о единстве объекта, прибора и наблюдателя как квантово-механической системы, в которой именно трехвекторное состояние и дает в результате интроспекции требуемую информацию.

Другого рода утверждения, а точнее спекулятивные кульбиты - это высказывания о наличии сознания у микрообъектов, и не просто сознания, а обладающего даже даром ясновидения. Для иллюстрации рассмотрим известный двухщелевой эксперимент, который, по словам Р.Фейнмана, содержит всю тайну квантовой механики. Когда микрочастицы идут через экран с двумя отверстиями, в зависимости от того стоят ли за ними детекторы или нет, будет наблюдаться или отсутствовать интерференция. Это известный опыт для демонстрации корпускулярно-волнового дуализма. Теперь можно задаться вопросом - через какую щель пролетает электрон, когда нет индикаторов, регистрирующих его прохождение? Казалось бы, через ту же, через которую он пролетит и при наличии детектора: ведь он стоит (и может повлиять на путь электрона) после щели, а то место, в какое попадает электрон, определяется его траекторией на участке от источника щели, т.е. раньше, чем в ход процесса может вмешаться влияние детектора. Но тогда кажется совершенно непонятным, почему путь электрона, который прошел через первую щель, зависит (при отсутствии детекторов!) от того, открыта или закрыта вторая щель. В конечном итоге получаем, что результат эксперимента существенно зависит от способа его проведения. Отсюда и делается вывод об обладании “предчувствия” у микрочастиц, о существовании у них сознания. Ведь частица должна иметь “предчувствие”, указывающее ей, как себя вести, чтобы отвечать выбору, который будет сделан экспериментатором.

Можно было бы рассмотреть и другие примеры, рассматриваемые для обоснования точки зрения об “участности” сознания. На наш взгляд, однако, все они демонстрируют только, что кардинально должны меняться представления о материи, о неудовлетворительности декартовской позиции, когда главный ее атрибут мыслился как протяженность. От этого необходимо действительно отказаться. Наиболее адекватными являются трактовки квантовой механики, где вводятся понятия “бытия в возможности” и “бытия в действительности”, что позволяет объяснить все сложности и парадоксы микромира без всякого привлечения участия сознания.

Современная физика оказывается “мировоззренчески” нагруженной. Ее выводы мгновенно обобщаются (чаще всего безосновательно), если не глобально, то, по крайней мере, на те области, где она не компетентна. Выводом такого рода и является декларирование, что “Сознание и Материя являются нераздельными сущностями”, утверждение о “вездесущности сознания” и о его “универсальном поле”. В этой связи не удивительно и обращение многих авторов, в том числе уже и цитированных, к восточным учениям, в которых эти концепции наиболее последовательно разработаны.

Оказываясь “мировоззренчески” нагруженными, выводы современной науки приводят и к различному пониманию человека. В разных парадигмах ценность человека оказывается кардинально разной.

На первый взгляд, в пантеистических, в восточных концепциях человек оценивается неизмеримо выше, чем во всех иных. Как провозглашает, к примеру, индуизм, “Атман есть Брахман”, моя сокровенная сущность тождественна Богу. “Я есть Бог” - что может, как казалось бы, еще выше? Однако при этом оказывается, что моя личность, мое “Я” ничем не отличается от чего бы то ни было иного. “Ты есть То”, как провозглашают Упанишады. И, действительно, если весь мир в конечном итоге оказывается манифестацией Абсолюта, все в своей сокровенной сущности тождественно ему. Как вывод - мое бытие, как бытие и всего иного есть иллюзия. Более того, сам Абсолют понимается вовсе не как личность. Это некий безликий сверхкосмический закон, весь мир есть его эманация, где эти законы проявляются и разворачиваются.

Привлечение философем такого рода приводит к выводам, которые многие не замечают, да и не хотят замечать. Слова Григория Нисского, приведенные выше, высказанные им в IV в., звучат как нельзя более актуально. Согласно этим доктринам человек ничем не отличается от мыши. Если разобраться - его просто нет. Ни о какой личности не может быть и речи. Остается лишь действие холодных космических законов. И сквозь рок, судьбу, индусскую карму сквозит ветер небытия. И мне все равно - фрагмент ли я “космического разума”, проявление ли Брахмы, признаю ли, что “Я есть То” - в итоге меня просто нет. Я - слепое сцепление атомов (или буддийских дхарм), в следующее мгновение распавшихся в Ничто.

Искомое Единство вызывает к жизни холистические восточные доктрины, но как бы ни разнились между собой буддизм, индуизм и теософия Блаватской, они приводят человека к осознанию его небытия. Путь к единству лежит здесь через отказ от иллюзий самости, через преодоление моего “я”. Человек ищет, чает Единства - и в этом своя “правда” всех этих концепций. Уж воистину - больно холодно в декартовской “механистической” вселенной - “своего рода солнечной системы, но… без Солнца! Действительно, она лишена душевного…, “нутряного” тепла и света. Но зато в высшей степени “объективна”, вещна, исчислима, неизменна”. Однако б

назад содержание далее




ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь