Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 6.

чивую спутанность эмоций и чувств ребенка к родителям, сопровождающую невозможность отделиться от них, пре­одолев страх и тревоги фаллической стадии, Фрейд счи­тает основой так называемого [см. одноименную рабо­ту— 81, с.135-138] семейного романа невротиков. Именно последний в большинстве случаев влияет на структуру невроза взрослой личности.

Рассмотрим эдипову проблематику на конкретном при­мере. В этой части книги я буду опираться на опыт дли­тельной работы с пациентом, чьи жизненные трудности хо­рошо иллюстрируют основные перипетии невротического развития личности, обусловленного фаллической стадией. Разумеется, весь приведенный материал был получен не сразу, и существенную часть его составляют мои аналити­ческие интерпретации и реконструкции. Чтобы не перегру­жать текст, пришлось сократить обоснования тех из них, которые не касаются прямо проблем эдиповой фазы. Ну и, разумеется, не все разнообразие последних представлено у конкретного клиента. Тем не менее, я не стала привлекать недостающие примеры из терапевтической работы с други­ми людьми, чтобы сохранить (насколько получится) очаро­вание целостного изложения "случая из практики".

Господин Р. — молодой человек 25 лет. Производит впе­чатление вполне уравновешенного и хорошо приспособлен­ного юноши без особых жизненных проблем. Выглядит, правда несколько тучным, считает, что у него лишний вес, страдает одышкой и жалуется на аритмию. Последнее и послужило непосредственной причиной обращения за по­мощью, хотя в процессе психотического анализа была обнаружена дисгармония в отношениях с людьми, экзис­тенциальные трудности, одиночество, а вовсе не тревога, связанная с лишним весом, или кардионевроз.

Господин Р. подробно рассказал о своих отношениях с матерью и отцом, и постепенно черты его "семейного ро­мана" прояснились. Отношение к матери у него было ам­бивалентным и весьма сложным: он нежно любил ее в детстве и одновременно понимал, что мать "ненадеж­на" — по-видимому, она структурировала отношения с сыном так, что он часто ощущал себя брошенным без вся-

[139]

кой причины. Точно так же мать вела себя и с отцом, и классическая эдипова ситуация (любовь к матери и зави­стливая ревность к отцу) трансформировалась следующим образом: и сын, и отец постоянно ощущали себя винова­тыми и плохими, недостойными уважения и любви. "Я думаю, — заметил как-то господин Р., — что главное для матери было показать нам обоим, что мы ничего не стоим и ничего для нее не значим. Я уже лет в пять, на­верное, понимал, что я ее "крест", а для отца это было ис­ходной предпосылкой отношений в семье. Я не ревновал ее к отцу, мы оба были плохими. Мать была довольна, только если мы были несчастны. Помню, что в детстве, если я чему-то радовался, она не успокаивалась, пока не объясняла, что причин для веселья нет. А если я плакал, она говорила, что я нюня, и отец у меня такой же".

Из рассказов клиента вырисовывался образ деспотичной, "кастрирующей" матери, которая постоянно ставила под сомнение маскулинные качества и сына, и мужа. Кроме то­го, в этой роли после символической кастрации мать сама не претендовала на лидерскую роль или хотя бы компетентную позицию — она уходила в сторону и начинала упрекать мужчин в том, что несчастна, нуждается в помощи и т.д.

Родители развелись, когда г-ну Р. было десять лет. Отец вскоре женился вторично, а мать осталась в одиночестве. Вторая жена отца, по словам клиента, — нормальная жен­щина, которая любит своего мужа и хорошо относится к пасынку. "Но, понимаете, — говорил клиент, — я не мог ей по-настоящему доверять, просто потому, что она ведь не моя родная мать. Я всегда помнил, что мать одинока. Но даже когда вырос и с радостью уехал в другой город, я чувствовал себя виноватым за то, что бросил мать. Хоть и знаю, что я ей не нужен. Ей вообще никто не нужен, кро­ме себя. Я чувствую, какой я неблагодарный негодяй, но я не могу любить -ее — это всегда кончалось одинаково. Я понимаю, что это какое-то моральное уродство — не лю­бить родную мать. А как ее любить? Я знаю, что ей нужна не забота, а возможность упрекать всех, но больше всего меня и отца в том, что мы оба ее бросили".

[140]

Фрейд считал, что страх кастрации является главным фактором преодоления эдипова комплекса. Мальчик дол­жен отказаться от матери, признать власть отца и отождест­вить себя с ним, а девочка — смириться с отсутствием пе­ниса и обратить внимание на мужчину, который в качестве обладателя этого вожделенного предмета способен (разуме­ется, в будущем) наделить ее ребенком как символической заменой мужского органа. Таким образом, происходит "раз­рыв" с родителями как первичными объектами эротическо­го влечения и одновременное утверждение их в качестве ав­торитетных и властных образцов для подражания.

Поведение матери и отца на фаллической стадии слу­жит тем неосознаваемым эталоном, с которым взрослый будет сравнивать других мужчин и женщин; отношения с родителями (эмоционально насыщенные, порой неодно­значные и сложные) в той или иной степени станут осно­вой для формирования объектных отношений. Те аспек­ты, которые непосредственно влияют на зрелую любовную и сексуальную активность, — это продукт так называемой эдиповой триангуляции, становления триады "мать-отец-ребенок". Практически всегда они представ­лены также в отношениях с психотерапевтом (трансфер).

В рассматриваемом случае эдипова триангуляция была осложнена активной (распространяющейся и на отца, и на сына) кастрирующей позицией матери. Отец, в свою очередь, не мог противостоять ей, испытывал чувство ви­ны как "плохой муж" и в силу этого не смог стать полно­ценным "любящим, но суровым" родителем для мальчи­ка. Клиент, таким образом, оказался в довольно сложной ситуации выбора, о которой Фрейд в работе "Гибель эди­пова комплекса" пишет так:

"Эдипов комплекс дает ребенку две возможности удовлетво­рения, активную и пассивную. Он может, как мужчина, поста­вить себя на место отца и относиться, как последний, к мате­ри, причем отец учитывается тогда как стоящее на его пути препятствие, или же он стремится заменить мать и быть люби­мым отцом, причем мать становится излишней. В чем состоит удовлетворяющее любовное отношение, об этом ребенок име­ет лишь очень неясные представления..." [80, с.545].

[141]

Господин Р. очень рано усвоил, что мать ненадежна, бо­лее того — любая попытка построить с ней близкие, дове­рительные отношения обречена на провал. Это болезнен­ное ощущение предательства и переживания собственной ничтожности, слабости, незначительности связались с ма­теринской фигурой и фемининностью в целом. Поиск ма­теринской любви и заботы в зрелых генитальных отноше­ниях и стал одной из главных проблем г-на Р. У него был выраженный бессознательный страх перед женщиной, от­ношения с которой он мог строить, только предваритель­но обесценив ее как личность. "Я не могу любить женщин, тем более — доверять им, — говорил клиент, — но я могу их использовать. Если женщина молодая и привлекатель­ная и видно, что я ей симпатичен, — то пожалуйста". Но отношения с мужчинами нравились ему гораздо больше.

Таким образом, "удовлетворяющее любовное отноше­ние" (см. предыдущую цитату) было для клиента скорее гомо-, чем гетеросексуальным. Однако и в этих связях г-н Р. продолжал бессознательно "отыгрывать" недоверие к матери и поиск любящей заботы. Тотальное недоверие, страх зависимости и невозможность построить здоровые (равноправные, по-настоящему близкие, свободные от желания держать под контролем автономность Значимо­го Другого) отношения и были основной невротической проблемой Р.

В процессе психоаналитического анализа клиент осо­знал следующий бессознательный паттерн. В качестве по­тенциальных партнеров его привлекали зрелые, сильные и автономные личности, которые, как ему казалось, могли бы ценить и любить его, заботиться о его нуждах. Но с та­кими людьми он чувствовал себя "использованным", бо­ялся любых проявлений их личной свободы и сразу раз­рывал отношения. Заботливый партнер или партнерша, которых он контролировал, были более безопасными, но отношения с ними представляли сомнительную ценность, так что их можно было легко "использовать и бросить". В конечном счете господин Р. оказывался одинок и чув­ствовал себя никому не нужным, нелюбимым и ничтож­ным. Соответственно, чужая автономия несла угрозу, а

[142]

люди в целом казались ненадежными, эгоистичными, не­способными на любовь и заботу.

Вся эта бессознательная динамика бурно проявлялась в трансферентных отношениях. В качестве женщины и мате­ринской фигуры я, разумеется, не могла быть надежной, а моя автономность как аналитика попросту пугала г-на Р. В то же время на сознательном уровне его отношение ко мне было и доверительным, и очень позитивным. Чувствова­лось, что клиент ценит анализ, воспринимает его как забо­ту и помощь, верит мне как специалисту. В то же время он всячески пробовал контролировать аналитическую рабо­ту — например, пытался оговаривать, что я могу делать в качестве аналитика (давать интерпретации, быть надежной, иронизировать), а что нет (использовать его случай в каче­стве клинической иллюстрации, свободно формулировать аналитическую задачу, быть терпеливой, доверять).

На одном из сеансов господин Р. очень рассердился, когда я заметила, что его желание контролировать глуби­ну и направление аналитического вмешательства невы­полнимо, так как это все равно зависит от меня — моей проницательности, терапевтического мастерства, намере­ний и целей и т.п. Далее состоялся такой диалог:

К: Но я всегда могу прервать анализ.

Т: Это вряд ли. Вы цените анализ, он Вам нравится, Вы хорошо понимаете, сколько от него пользы.

К: Ну, все-таки...

Т: К тому же, если так случится, я не буду сердиться, а терпеливо подожду, покуда Вы одумаетесь и вернетесь, чтобы продолжить работу. Мне понятны причины такого поведения, и я не стану Вас за это обесценивать.

К: И что, даже не разозлитесь?

Т: Моя задача — интерпретировать и анализировать, а не сердиться на клиента.

(Г-н Р. долго молчит).

Т: Мы уже говорили о том, что Вы переносите на от­ношения со мной опыт взаимодействия с матерью в ран­нем детстве. Вам нужно сначала научиться доверять мне, а потом это получится и с другими людьми. Если я ока-

[143]

жусь надежной, значит, и другие женщины могут быть надежными. Я буду демонстрировать свою надежность столько, сколько нужно. Кроме того, если Вы научитесь, что называется, "терпеливо сносить" мою автономность как аналитика, Вы, наконец, перестанете бояться силь­ных и самостоятельных людей. Вам не нужно будет от них убегать, разрывая отношения.

К: И что?

Т: И Вам не придется так жестко контролировать своих друзей и возлюбленных ради чувства безопасности. Ис­чезнет альтернатива "использовать или быть использован­ным". Вы постепенно научитесь быть вместе в значимых отношениях, а не бороться за власть — кто кого.

К: Но Вы все равно не должны на лекциях приводить в пример мой случай!

Т: Соблюдая всю необходимую конфиденциальность — вполне могу. И Вам от этого никакого вреда не будет. Это не значит, что я Вас использую — просто я Вам доверяю. Это нормальная работа, которую мы делаем вместе — аналитик и клиент. Для общей пользы и с полным дове­рием друг к другу.

После этого господин Р. перестал пытаться контроли­ровать свой анализ. Однако проблемы эдиповой стадии отнюдь не разрешились вышеописанной "борьбой за фал­лос" (в лакановском смысле этого выражения, см. главу 6 настоящей книги).

Вернемся, однако, к описанной выше проблеме эдипо­вой триангуляции. Все, что связано с этим моментом пси­хического развития личности, не нужно понимать как па­тологию или (что встречается гораздо чаще), как момент предыстории возникновения различных "пикантных" проблем. Психологическое объяснение и гораздо шире, и гораздо сложнее:

"Все мы эдипы, прошедшие в ходе развития и проявления Я всю эдипову ситуацию. Но — и это представляется мне са­мым важным — мы проходим ее отнюдь не единожды, как это многие считают в соответствии с психоаналитической теори­ей. Мы переживаем ее, всегда по-новому, в любых трехсто-

[144]

ронних отношениях, формировать которые призваны. В этом состоит эдипова ситуация, постоянно представляющаяся в образе впервые пережитых нами трехсторонних отношений, отношений Я, находящегося между материнским и отцов­ским. Поэтому нетрудно понять, почему эдипова констелля­ция имеет столь широкое распространение в образах души, сновидениях и фантазиях" [93, с.623].

Эта формулировка, принадлежащая Гелъмуту Штольце, хорошо иллюстрирует то, как по-разному понимают эди­пов комплекс профессиональные психоаналитики и просто интеллигентные люди, в той или иной степени знающие, что он собой представляет. Типичные расхождения касают­ся не столько содержания эдиповых проблем, сколько нюансов, связанных с их влиянием на проблемы взаимоот­ношений между полами. К сожалению, многие психотера­певты неаналитической ориентации склонны игнорировать эдипову детерминацию терапевтического процесса, забы­вая, что "эдипова ситуация всегда имеет место в том слу­чае, если перед человеком стоит сложная задача включить себя в качестве Я в трехсторонние отношения, дабы утвер­диться в них — между тем, что остается, и тем, что движет­ся вперед" [93, с. 624]. Психотерапевтический процесс при этом будет стоять на месте, а отношения терапевта и кли­ента — все больше и больше запутываться, так что раньше или позже терапия сменится бессознательным "отыгрыванием" эдипова конфликта обоими участниками.

4.6. Развитие Сверх-Я

Рассмотрим теперь вторую важную сторону фалличес­кой стадии, тесно связанную с эдиповым комплексом, — формирование Сверх-Я*. Это довольно сложное психиче-

* В данном параграфе я буду рассматривать становление супер-эго как происходящее на эдиповой стадии, хотя среди психоаналитиков су­ществуют разные мнения относительно того, когда оно возникает. М.Кляйн относит формирование отдельных сторон Сверх-Я к перво­му году жизни, Х.Хартман и Р.Лсвенштейн [110] — наоборот, сдвига­ют завершение этого процесса к концу пубертата. Точка зрения Фрейда мне кажется более справедливой.

[145]

ское образование, контролирующее желания и влечения личности и все поведение человека в целом. Принято считать, что развитие супер-эго есть результат внутренне­го конфликта между чувством вины и идеальным пред­ставлением о себе, который связан с усвоением родитель­ских запретов на данной стадии личностного развития.

Для начала следует разобраться в том, что представля­ет собой этот третий высший уровень психического аппа­рата: из чего он состоит, каковы его функции и что кон­кретно в человеческом поведении можно считать проявлением супер-эго. Обычно к Сверх-Я относят мо­ральные и нравственные нормы и правила, в том числе и религиозные, совесть, вину, принципы и различные за­преты, а также идеалы и ценности личности — одним сло­вом, все то, что позволяет ей отличать добро от зла (в са­мом широком смысле) и вести себя в соответствии с представлениями о плохом и хорошем, должном, допусти­мом и непозволительном. Диалектику этой личностной инстанции хорошо выражает стихотворение немецкого поэта Эриха Фрида:

Я свободу отдал за надежду.

Надежду — за благоразумие.

Благоразумие — за покой,

Покой за долг.

Я долг отдал за любовь,

Любовь — за свободу...

Короче стало дыхание,

А жизнь так длинна*.

Было бы неправильным представлять, что эта часть психики, задающая направление нашим поступкам, пол­ностью осознается. Многое в содержании Сверх-Я бессоз­нательно (например, почти все, что относится к коллек-

* К сожалению, я нс смогла найти сборник с переводом этого стихотворения. Цитирую по памяти, наверняка неточно и, возможно, это Пауль Целан, а нс Эрих Фрид.

[146]

тивным социально-этническим правилам и обычаям, об­щественным табу, передающимся из поколения в поколе­ние профессиональным или семейным ценностям и т.п.). Само это понятие Фрейд впервые сформулировал в рабо­те "Психология масс и анализ человеческого Я" (1921), подчеркивая, что по природе своей Сверх-Я является ско­рее коллективным, нежели индивидуальным образовани­ем. Психотерапевтам не следует забывать, что супер-эго, хотя и контролирует бессознательные импульсы (и созна­ние тоже), в значительной мере не осознаваемо.

Психоаналитический словарь Ж.Лапланша и Ж.-Б.Понталиса [37] в число понятий, связанных с су­пер-эго (Сверх-Я), включает также "Я-идеальное", "Идеал-Я" и "просто Я"; ряд авторов говорят о синтетической функции эго, формирующей Сверх-Я (Г.Нунберг), о межличностной природе этого образования (М. и Э.Балинт, Г.С.Салливан); наконец, юнгианские и постъюнгианские (Э.Нойманн, Э.Самуэлс, А-Гуггенбюль-Крейг и др.) представления о Самости тоже довольно близки к понятию Сверх-Я31. Отечественные переводчики в боль­шинстве своем употребляют указанные термины произ­вольно, кому как нравится. Поэтому нужно сделать неко­торые пояснения.

Идеал-Я — это образец, эталон личностных качеств и поведения, которому стремится следовать субъект. В него входят мечты о могуществе и различных чудесных способ­ностях, похожих на те, что есть в волшебных сказках. Ж.Лампль де Гроот, описавшая две формы построения идеала, полагала, что в формировании этой части супер-эго большую роль играют идеализированные представле­ния о родителях — всемогущих, всезнающих и совер­шенных. Я-идеальное — это "идеал нарциссического своевластия, созданный по модели детского нарциссизма" [37, с.609], иначе говоря, те запреты и представления, ко­торые исходят от родителей и учителей и усваиваются ре­бенком в качестве требований, выполняя которые, он бу­дет хорошим.

Иначе говоря, Идеал-Я — это мои представления о со­вершенстве, а Я-идеальное — то, как его представляют

[147]

Значимые Другие. В структуре Сверх-Я обе стороны идеа­ла отвечают за послушание, стремление к достижениям и участвуют в формировании самооценки, однако их конк­ретный вклад в поведение может быть разным. Например, эго слушается Сверх-Я под страхом наказания, а ид (Оно) слепо любит Идеал-Я и поэтому подчиняется ему. Ведь последнее формируется по образу объектов любви (люби­мые родители, герои сказок), а Сверх-Я — по образцу строгих родителей и учителей, судей и полицейских.

Из сказанного видно, что Сверх-Я — довольно-таки противоречивое образование, так как различные идеаль­ные образы, усвоенные (интроецированные) из разных источников, могут конфликтовать. Ребенку нелегко при­мирить противоречия, особенно если мнения и ценности заимствуются у авторитетных лиц. Можно вспомнить си­туации, когда родители и воспитательница в детском саду (или первая учительница) высказывают противоположные суждения и оценки — это может привести к истерическо­му срыву. Нередко конфликты внутри супер-эго32 снижа­ют самооценку или чреваты недоразвитием так называе­мых "мягких" компонентов Сверх-Я.

Последние формируются через усвоение образа доэдиповой любящей матери. Этот поддерживающий и забот­ливый, "гуманный" аспект супер-эго противостоит жест­кому садистическому контролю и чувству вины. Его слабость делает Я беспомощным перед Ид, и ребенок, а потом и взрослый, утрачивает способность любить, защи­щать, утешать и руководить с чувством гордости за себя. Клиенты с дефицитом "любящей и любимой" части су­пер-эго всегда готовы к упрекам и критике, воспринимая их как должное, и совершенно теряются, когда им оказы­вают поддержку или хвалят.

Господин Р. был именно таким. При внешнем эмоци­ональном благополучии и оптимистичном поведении, которые он сам называл "маской", он очень нуждался в защите и поддержке, высоко ценил заботу о себе и сво­их нуждах — настолько, что был готов платить за них любую экзистенциальную цену. Он около двух лет про­жил с нелюбимым и даже физически отталкивающим че-

[148]

ловеком, который заботился о нем и был ласковым и внимательным.

Успешное становление супер-эго обеспечивает мощный потенциальный источник благополучия и психологичес­кого комфорта. Личность все меньше зависит от внешних источников нарциссической поддержки и способна справляться с разочарованиями и фрустрацией благодаря собственным идеалам и стандартам Сверх-Я. Внешняя оценка и критика принимаются во внимание, причем без крайностей — не вытесняются и не возводятся в абсолют. Такого рода стабильность и была выбрана одной из целей терапевтического анализа.

Г-н Р. фактически никогда не был уверен в собствен­ной ценности. Бессознательную динамику, связанную с переоценкой и/или обесцениванием автономии и заботы, он переносил на других людей, приписывая юл свои стра­хи и желания. Вклад кастрирующей матери и чересчур мягкого, слабого отца способствовал формированию сверхкритичного супер-эго, всегда готового услужливо предоставить аргументы в пользу "ничтожности" своего Я. Поэтому ситуации жесткого внешнего оценивания бы­ли для него более комфортными, чем те, в которых он должен был положиться на собственную самооценку. Бес­сознательные ожидания упреков и критики со стороны значимых других действовали как самоактуализирующееся пророчество, и господин Р. редко был доволен своей жиз­нью и отношениями с людьми.

Основа для взаимоотношений с другими людьми за­кладывается на эдиповой стадии по образцу того, как ре­бенок "решает" для себя основную проблему зависимос­ти от матери. Ведь мальчик этого возраста зависим не столько от матери, сколько от ее любви к нему, или, в тер­минологии Ж.Лакана, от ее желания. Г-ну Р. было чрез­вычайно трудно отождествить себя с объектом желания матери, поскольку ее отношение к сыну было пренебре­гающим и жестоким (кастрирующая мать). В полном со­ответствии с этим он усваивает не анаклитический33, а гомосексуальный (нарциссический) выбор объекта и, со-

[149]

ответственно, испытывает трудности при отождествлении с маскулинной (мужественной) сексуальной ролью.

Дальнейшая аналитическая работа позволила вскрыть мазохистические компоненты характера этого клиента. Г-н Р. чувствовал сильную тревогу в ситуациях, чреватых возможностью внешней агрессии (например, в присутст­вии нетрезвых, громко разговаривающих мужчин). Ему казалось, что их возбуждение и злоба направлены имен­но против него, что его поведение каким-то образом про­воцирует враждебность. В то же время излюбленный сек­суальный сценарий клиента представлял собой гомосексуальный акт с участием нескольких партнеров, ведущих себя грубо и агрессивно.

Осознавая близость этих двух паттернов (тревоги и на­слаждения), господин Р. признал наличие мазохистически окрашенных переживаний удовольствия. Однако его трудно было счесть представителем Мазохистского харак­тера, описанного, например, В.Райхом в следующих вы­ражениях: "субъективное хроническое ощущение страда­ния, объективно представленное тенденцией жаловаться;

хроническая склонность к нанесению себе вреда и само­уничижению (моральный мазохизм); навязчивое стремле­ние мучить других, которое заставляет пациента страдать не меньше, чем объект его действий... специфическая не­ловкость поведения" [56, с.234]. Господин Р. выглядел и вел себя совсем иначе.

Понять глубинную динамику его переживаний помог­ла постмодернистская трактовка мазохизма, предложен­ная Ж.Делезом. Делез связывает мазохизм с патологиче­ским развитием Сверх-Я, полагая, что садомазохистские переживания обусловлены расколом между Я и Сверх-Я. Этот раскол ведет к подчинению мазохистического эго садистскому Сверх-Я и дальнейшему разрушению един­ства и цельности личности. "Мазохизм, — пишет Де­лез, — есть некая история, рассказывающая о том, как и кем было разрушено Сверх-Я и что из этого вышло. Слу­чается, что слушатели плохо понимают историю и дума­ют, будто Сверх-Я торжествует в тот самый момент, ког­да оно агонизирует" [16, с. 309].

[150]

В данном случае становление супер-эго клиента было нарушено фрустрирующей матерью. В детстве единствен­ным способом сохранить отношения с ней было Мазо­хистское подчинение. Господин Р. отчетливо помнил, что мать могла в любой момент сменить заботливое и опека­ющее отношение строгим и критичным, резко оттолкнуть ребенка, которого только что приласкала. Садомазохистские переживания и стали для него основным эмоцио­нальным паттерном, сопровождающим ситуацию удовле­творения влечений. Г-н Р. в целом был депрессивной личностью, а сфера его интимных отношений соответст­вовала скорее Мазохистскому (пораженческому, самораз­рушительному) типу.

Чтобы лучше понять ход терапевтического процесса, нужно разобраться в процессах становления супер-эго. Фрейд, излагая общую динамику разрешения эдиповых противоречий, различает нормальный и патологический ход развития Сверх-Я:

''Я ребенка отвращается от эдипова комплекса... Интроецированный в Я отцовский или родительский авторитет об­разует там ядро Сверх-Я, которое заимствует строгость отца, подтверждает исходящий от него запрет инцеста и таким об­разом предотвращает возврат Я к либидной (материнской) объектной привязанности. Эдиповы стремления частью десексуализируются и сублимируются, а частью превращаются в нежные побуждения...

Я не вижу никаких оснований для того, чтобы отказать от­чуждению Я от эдипова комплекса в названии "вытеснение", хотя более поздние вытеснения осуществляются при участии Сверх-Я, которое лишь теперь образуется. Однако описанный процесс является чем-то большим, нежели вытеснение; в слу­чае идеального осуществления он равнозначен разрушению и упразднению комплекса... Если же Я на самом деле не доби­лось ничего, кроме вытеснения комплекса, то последний про­должает бессознательно существовать в Оно и впоследствии обнаружит свое патогенное влияние" [80, с.546].

Пойдем дальше. Едва ли не главной составляющей су­пер-эго обычно считают совесть. А иногда эти понятия во­обще приравниваются друг к другу, и о человеке с разви-

[151]

тым Сверх-Я говорят "совестливый", противопоставляя таких индивидов бессовестным сопиопатам. Совесть отно­сится к числу таких нравственных сущностей, которые до­статочно хорошо определяются психоаналитически.

У истоков совести лежит разделение функций эго, свя­занных с восприятием и оценкой собственной личности. Часть внутренних импульсов и влечений ребенку необхо­димо подавлять — из-за того, что Я-идеальное и Идеал-Я не совпадают. Психологические защиты искажают реаль­ность в той мере, в какой это необходимо для психичес­кого благополучия индивида. Однако внутреннюю приро­ду нельзя изменять до бесконечности. Рано или поздно и ребенок, и, тем более, взрослый могут оказаться перед вы­бором: что лучше — соответствовать требованиям окружа­ющих или выражать свою собственную сущность? Пра­вильно ли руководствоваться подлинными чувствами, или нужно пренебречь ими ради соблюдения условностей? Не скрывается ли за таким самоотречением обыкновенная трусость или подлость? Совесть в качестве критерия внут­ренней реальности способна не только "грызть" человека за серьезные проступки и мелкие грешки, но и контроли­ровать чрезмерную социальную желательность, болезнен­но воспринимая разрыв между внутренней реальностью и поведением.

Известный психоаналитик Герберт Нунберг [46] рас­сматривает возникновение Сверх-Я как проявление так называемой синтетической функции эго. По его мнению, импульсы либидо изначально стремятся к ассимиляции, воссоединению, примирению противоположностей. По­требность объяснять причины (т.е. устанавливаться связи между событиями, объединять их), фантазия и творчес­кое мышление — все это относится к области синтетиче­ской функции. "Эго создает, — пишет Нунберг, — из бесконечного количества восприятии, впечатлений, чувств, из эмоциональных образов объектов — новую не­зависимую структуру, которую мы называем "супер-эго". Этот новый психический механизм формируется благода­ря ассимиляции и интеграции огромного количества сле-

[152]

дов, оставленных в эго внешними и внутренними раздра­жителями" [46, с. 145].

Такое понимание Сверх-Я хорошо согласуется с его функциями не только критика и цензора, но и организую­щего начала в личности. Супер-эго с легкостью заполня­ет пробелы, созданные вытеснением, проверяет, "доста­точно ли хороши" рационализации, создает прихотливые фантазии на моральные темы. Эта инстанция активно со­трудничает с психотерапевтом — во всех случаях, когда интерпретации и действия последнего не расходятся с идеалами Сверх-Я.

Большинство оценок и суждений супер-эго касаются собственной личности, его восприятие действительности всегда опосредовано самооценкой. Данная часть психики больше связана с бессознательным, нежели с реальнос­тью. "Сверх-Я погружается в Оно, — писал Фрейд, — как наследник эдипова комплекса оно имеет с Ид интимные связи; оно дальше от системы восприятия, чем Я. Супер-эго сообщается с внешним миром только через Я" [75, с.348]. Поэтому восприятие и понимание мира, наука, техническое творчество и социальный прогресс являются полем деятельности Эго, а на долю Сверх-Я остаются лишь судьбы влечений.

После эдиповой стадии в психосексуальном развитии личности наступает латентный период, заканчивающийся половым созреванием. В итоге у человека формируется зрелая генитальная организация, отличная от инфантиль­ной, но несущая на себе отпечаток более ранних стадий. Таким образом, магистральная линия нормального разви­тия определяется триадой:

аутозротизм

—»-

латентность

—»-

генитальность

а вектор терапевтического анализа, соответственно, про­тивоположный: от "взрослых" проблем — к инфантиль­но-регрессивным влияниям конфликтов раннего детства.

Закончить эту главу мне хотелось бы обсуждением еще одного фундаментального положения, касающегося пси­хотерапии проблем, связанных с личностным развитием.

[153]

Речь идет об известной мысли К.Г.Юнга по поводу отли­чий в психологических проблемах молодого и зрелого че­ловека. Сам Юнг в работе "Цели психотерапии" (1929) формулирует их так:

"Жизнь молодого человека, как правило, проходит под знаком общей экспансии со стремлением к достижению ле­жащих на поверхности целей, а его неврозы, по-видимому, основываются главным образом на нерешительности или на отступлении от этого направления. Жизнь стареющего чело­века, напротив, проходит под знаком контракции, утвержде­ния достигнутого и сокращения внешней активности. Его не­вроз основывается, как правило, на несвойственном для его возраста застревании на юношеских установках. Если моло­дой невротик пугается жизни, то пожилой отступает перед смертью. То, что когда-то было для юноши нормальной це­лью, для пожилого становится невротическим препятствием, точно так же как из-за нерешительности молодого невротика его первоначально нормальная зависимость от родителей пре­вращается в противные жизни отношения инцеста. Естест­венно, что неврозы, сопротивление, вытеснение, фикции и т.д. у молодого человека имеют противоположное значение в сравнении с пожилым, несмотря на кажущееся внешнее сход­ство" [97, с.73-74].

Эту идею Юнг развивает и далее, в работе "Стадии жиз­ни" (1931), подчеркивая, что в детстве и в старости лич­ность не осознает своих проблем — человек просто явля­ется проблемой для тех, кто о нем заботится. Только в зрелом возрасте, от 40 до 60 лет34 мы решаем свои про­блемы в качестве активных и самостоятельных субъектов.

По моим наблюдениям и оценкам коллег-психотера­певтов, большинство наших клиентов — это люди в воз­расте от 20 до 35 лет. Даже те, что постарше, как прави­ло, психологически чувствуют себя людьми "первой половины жизни" (например, сорокалетние женщины, которые еще надеются устроить свою судьбу по образцу двадцатилетних — идеальное замужество и отсутствие за­бот в дальнейшем). Поэтому мысль Юнга по-новому ос­вещает актуальную для многих клиентов проблему инфан­тильного личностного функционирования.

[154]

В рамках процитированных выше положений стано­вится очевидно, что развитие, чуждое идее "взросления", с возрастом становится все менее здоровым, даже если и не сопровождается выраженными невротическими про­явлениями. Точно так же терапевтический психоанализ, работающий с конкретной проблемой, не должен игно­рировать всего, что связано с недостаточной зрелостью клиента. Зачастую терапевт чересчур увлекается собст­венно аналитическим лечением, задачей помощи, идеей психологического просвещения — и мало заботится о том, чтобы пациент мог взглянуть на свои "временные" трудности в целостном жизненном контексте, с позиции того возраста, в котором он находится. Такую цель луч­ше всего поставить в связи с окончанием терапевтичес­кой работы, которая обретет благодаря этому необходи­мую четкость и завершенность.

Глава 5. Межличностные отношения как предмет терапевтического анализа

5.1. Понятие объектных отношений

Отношения с людьми чаще всего служат источником психологических трудностей и проблем. Существует из­вестная закономерность, связанная с ситуацией социаль­ной неуспешности. Как правило, "сложные" в общении личности обычно жалуются на то, что во всех неприятно­стях виноваты окружающие: они-де и невнимательны, и эгоистичны, и грубы. В то же время люди с высоким уровнем социального интеллекта и компетентности в об­щении привыкли рассматривать межличностные отноше­ния как жизненную сферу, качество которой всецело оп­ределяется их собственной активностью. Во множестве социально-психологических исследований установлено, что существует прямая зависимость между внутренним локусом субъективного контроля35 и успешностью в обще­нии, внешним локусом и коммуникативными проблемами.

Ряд психотерапевтических школ рассматривает меж­личностные затруднения как результат процессов соци­ального взаимодействия людей. Предметом терапевтиче­ского воздействия при этом выступают целые системы или ансамбли связей и отношений, для их гармонизации широко используются групповые методы (например, психодрама или системная семейная терапия). Усилия те­рапевтического анализа сосредоточены на поиске внутриличностных, глубинно-психологических причин нару­шения общения и отношений с людьми. Ведь очень часто именно бессознательные намерения или коммуникатив­ные мотивы вносят основной вклад в социальную дезадаптацию индивида, а межличностные конфликты явля­ются прямым продолжением интрапсихических.

[156]

Психоаналитическая традиция склонна рассматривать межличностные отношения индивида как функцию все­цело субъективную. Развиваемые Фрейдом и его последо­вателями (О.Ранком, Ш.Ференци, П.Федерном и др.) представления об изначальном базовом единстве Я и ми­ра в форме безграничного "океанического чувства" общ­ности выводят специфику развития отношений с дейст­вительностью и другими людьми из способов первичной дифференциации Я на основе принципа удовольствия и избегания страданий, причем именно трудности межче­ловеческих отношений Фрейд полагает основным источ­ником горестей индивидуальной судьбы:

"Младенец еще не отличает своего Я от внешнего мира как источника приходящих к нему ощущений. Его постепен­но обучают этому различные импульсы... Самый желанных из них — материнская грудь, призвать которую к себе можно только настойчивым криком. Так Я противопоставляется не­кий объект, нечто находимое вовне, появляющееся только в результате особого действия. Дальнейшим побуждением к вычленению Я из массы ощущений, а тем самым к призна­нию внешнего мира, являются частые, многообразные и не­устранимые ощущения боли и неудовольствия. К их устране­нию стремится безраздельно господствующий в психике принцип удовольствия. Так возникает тенденция к отделе­нию Я от всего, что может сделаться источником неудоволь­ствия. Все это выносится вовне, а Я оказывается инстанцией чистого удовольствия, которому противостоит чуждый и уг­рожающий ему внешний мир...

Так Я отделяется от внешнего мира. Вернее, первоначаль­но Я включает в себя все, а затем из него выделяется внеш­ний мир. Наше нынешнее чувство Я — лишь съежившийся остаток какого-то широкого, даже всеобъемлющего чувства, которое соответствовало неотделимости Я от внешнего мира...

С трех сторон нам угрожают страдания: со стороны наше­го собственного тела... Со стороны внешнего мира, который может яростно обрушить на нас свои огромные, неумолимые и разрушительные силы. И, наконец, со стороны наших от­ношений с другими людьми. Страдания, проистекающие из последнего источника, вероятно, воспринимаются нами бо­лезненнее остальных; мы склонны считать их каким-то изли-

[157]

шеством, хотя они ничуть не менее неизбежны и неотврати­мы, чем страдания иного происхождения" [79, с.68-77].

Эта обширная цитата хорошо иллюстрирует базовые положения психоаналитической теории объектных отно­шений, в рамках которой получает свое объяснение взаи­модействие человека с миром и другими людьми. Основы объектной теории сформулированы Фрейдом, а свое даль­нейшее развитие она получила в работах Мелани Кляйн, Уинфреда Р.Байона, Михаэля Балинта, Дональда В. Винникотта, Отто Ф.Кернберга, Рене А.Спитца, Вильгельма Р.Д.Фэйрберна и многих других. Кроме того, в 40-е годы американский психиатр-психоаналитик Гарри Стэк Салливан предложил интерперсональный подход к пониманию природы психических расстройств как обусловленных прежде всего проблемами в отношениях с людьми.

Большинство психоаналитиков исходят из предположе­ния о том, что все разнообразие отношений взрослого чело­века к людям в значительной степени обусловлено опытом ранних отношений ребенка с матерью (или, как у М.Кляйн, с материнской грудью). Безусловно, попытки некоторых ис­следователей воскресить в памяти пациентов столь ранние впечатления (будь то гипноидный анализ Дж-Франкла [69] или широко известные эксперименты Ст.Грофа), тем бо­лее — принимать полученные в гипнозе рассказы о форме материнского соска за достоверные факты*, особого доверия

В переведенной на русский язык книге Джорджа Франкла значится:

"Я разработал метод гипноид-анализа, дающий пациенту возмож­ность вернуться к самому раннему периоду своей жизни и вновь пе­режить младенческие ощущения первых недель и месяцев своего су­ществования. В состоянии внушенной регрессии пациент чувствует себя младенцем и нс только переживает младенческие ощущения, но и передает их звуками и движениями, характерными для этого воз­раста... Далее я разработал новую технику, которая помогала переда­вать довербальные ощущения младенца в речевую зону коры голо­вного мозга и позволяла выразить их, таким образом, в форме речи. Взрослый пациент способен получать сигналы своих младенческих ощущений и передавать их словами" [69, с. 45]. Далее на нескольких страницах идут описания опыта взаимодействия 2-3-месячных мла­денцев с материнской грудью, якобы данные ими самими. Это куда похлеще не только переживаний, связанных с перинатальными мат­рицами, как они представлены у Ст. Грофа, но и отчетов НЛО-на-втов и прочих "межзвездных скитальцев".

[158]

не вызывают. Тем более наивно представлять себе широкий спектр отношений взрослого человека как состоящий из простых копий его первых детских опытов общения с людь­ми. И все же психотерапевту полезно иметь представление об основных стадиях развития объектных отношений и воз­можностях влияния этих паттернов на поведение и общение взрослого человека.

Объектным отношением в широком смысле этого тер­мина называют отношение субъекта к миру в целом, а также к отдельным частям и аспектам окружающей дей­ствительности. Это способ восприятия реальности, осно­ва для формирования эмоционального и когнитивного опыта личности, устойчивый порядок взаимодействия с другими людьми. В такой интерпретации объектные от­ношения выступают модусом целостной личности и мо­гут использоваться в качестве единицы анализа ее актив­ности. Тип или форма объектного отношения могут быть обусловлены стадией психосексуального развития (ораль­ное отношение) или специфической психопатологией (нарциссическое отношение). В наиболее продвинутых теориях (у М.Кляйн, Г.С.Салливана) понятия "депрес­сивный" или "шизоидный" тип объектных отношений фиксируют оба эти признака, поскольку между фиксаци­ей на той или иной стадии и психическим расстройством существует взаимосвязь.

В узком смысле слова объектные отношения — это отношения с другими людьми, особенно близкими и зна­чимыми, родственниками и друзьями. На самом деле от­ношения с людьми являются главной сферой онтологизации, "овеществления" объектных отношений, так что реальные эмоциональные связи с другими и понимание их чувств, мыслей и мотивов поведения (проблема кау­зальной атрибуции, т.е. приписывание причин действиями и поступкам другого человека) чаще всего обусловлены двумя основными интенциями личности — проективной и возвратной.

Проективная реакция или собственно проекция, как уже было сказано в главе 2 (стр. 62), состоит в том, что другой человек рассматривается как вместилище, "сосуд"

[159]

для тех содержаний собственного бессознательного, ко­торые стремятся вырваться наружу. Чаще всего это раз­личные страхи, агрессивные и сексуальные импульсы. Если же содержание вытесненного обусловлено фрустра­цией (например, тщательно скрываемая или латентная гомосексуальность), то используется возвратная реакция, и другой участник отношений рассматривается с точки зрения возможности удовлетворения фрустрированных желаний. Разумеется, сам он об этом ничего не знает.

Обе интенции совершенно бессознательны, они часто спутаны друг с другом и присутствуют у обоих участни­ков. Чем больше рассогласованы взаимные ожидания, тем сильнее нарастает напряжение и усиливаются взаимные претензии. Число проекций и возвратных реакций увели­чивается — стороны начинают "догадываться" о скрытых мотивах и осыпать друг друга оскорблениями и упреками. В такой ситуации (к сожалению, весьма типичной) воз­можность узнать, что в действительности думает партнер или чего он хочет, почти невозможно. Хотя для этого до­статочно просто спросить, услышать ответ и поверить ему, а не своим бессознательным ожиданиям. Объектом психоаналитического анализа как раз и является разбор всей этой путаницы, после чего клиенту предлагают более эффективную модель межличностного общения, основан­ного на понимании и доверии Значимому Другому.

Объектные отношения в качестве фактора, определяю­щего социальные взаимодействия, принадлежат к сфере бессознательного. Их анализ удобнее всего начинать с по­нимания трансферентных отношений, поскольку терапевт в той или иной степени всегда выступает как заместитель или символический аналог матери или отца. Уже при пер­вой встрече, на которой обычно обсуждаются ожидания клиента и его представления о том, в чем, собственно, бу­дет заключаться психотерапевтическая помощь, можно выяснить, какой тип выбора объекта у него доминирует. Если клиент видит в аналитике помощника и защитника, пытается опереться на его знания и авторитет, рассматри­вает его как человека, у которого можно попросить сочув­ствия или совета, это указывает на аналитический (или

[160]

опорный) тип выбора объекта. Противоположный (нарцис­сический) тип выбора представлен в тех случаях, когда ана­литик ценится клиентом в зависимости от сходства с соб­ственной личностью. В этом случае пациент высоко оценивает моменты общности во вкусах и предпочтениях, активно интересуется внутренним миром терапевта, стре­мится к партнерству в отношениях и бывает сильно удив­лен и разочарован тем, что последний не склонен зани­мать позицию его Я-идеала.

5.2. Теория М.Кляйн

Мелани Кляйн, наиболее авторитетный теоретик в обла­сти исследования объектных отношений, полагает, что в основе их формирования лежит базальный конфликт меж­ду стремлением к удовольствию и стремлением к безопас­ности. С самого начала младенцу присущи два основных влечения: либидное и агрессивное, равновесие между кото­рыми постоянно колеблется. Развивающееся Я (сознание) стремится овладеть влечениями и получать удовольствие от их удовлетворения в безопасных условиях. Материнская грудь, этот, по образному выражению Кляйн, "неограни­ченный источник молока и любви", является для младен­ца главным объектом, а мать — "всесильным существом, которое может избавить от любой боли и зла".

Однако далеко не всегда грудное кормление и мате­ринская забота идеально соответствуют запросам ребен­ка. У матери может быть мало молока, или ребенку труд­но сосать, а порой он захлебывается жидкостью. Мать может невольно оттолкнуть малыша, причинившего ей боль, она не склонна давать грудь во всех случаях, когда ребенок капризничает.

"В результате получается, что грудь, в виде психического представления, связанного с удовольствием и удовлетворени­ем, оказывается любимой и ощущается как "хорошая"; по­скольку же она является и источником фрустрации, она не­навидится и ощущается как "плохая". Этот сильный контраст между ''хорошей" и "плохой" грудью существует

[163]

благодаря недостаточной интегрированности Эго и процес­сам расщепления внутри него. Однако есть основания пред­полагать, что в течение первых 3-4 месяцев жизни ребенка "хорошие" и "плохие" объекты не полностью отделены друг от друга в его психике... Картина объекта, внешнего и пере­веденного во внутренний план, в психике ребенка сильно ис­кажена фантазиями, тесно связанными с проекцией его импульсов на объект. "Хорошая" грудь — внешняя и внут­ренняя — становится прототипом всех полезных и удовлетво­ряющих объектов, "плохая" же грудь — прототипом всех пре­следующих и угрожающих объектов" [52, с.62, перевод отредактирован мною — Н.К.).

Таковы первичные формы объектных отношений, ко­торые способен развить человек в течение жизни. Разу­меется, спутанные представления о "плохом" и "хоро­шем" ведут к недифференцированным отношениям поглощения и отвержения (интроекции и проекции). Аг­рессия и зависть мешают младенцу установить стабильно позитивные отношения с хорошими объектами, тогда как чувства благодарности и любви формируют устойчивость к фрустрациям. Это способствует образованию сильного Эго, но главную роль в процессе развития личности иг­рает мать. Хорошая мать может вмещать любые, сколь угодно агрессивные и деструктивные проекции младенца, не разрушаясь и не наказывая (не повреждая) его самого. Она стремится придать смысл любым действиям ребенка, демонстрируя когнитивную, интеллектуальную реакцию на его отрывочные и хаотические движения и помещая их тем самым в осмысленный контекст интерперсональ­ного взаимодействия. Аналогичным образом ведет себя и психотерапевт, демонстрируя надежность и устойчивость, способность разъяснять любые, в том числе бессозна­тельно-агрессивные импульсы клиента, направленные на разрушение терапевтического альянса.

Мелани Кляйн полагает, что психотерапевтические от­ношения во многом аналогичны ранним формам объект­ных. Так, начальные стадии развития переноса соответст­вуют описанной выше параноидно-шизоидной позиции, при которой клиенту трудно сформировать устойчивое отно-

[162]

шение к действиям и интерпретациям терапевта. Доволь­но часто случается, что удачные и конструктивные тера­певтические действия сначала принимаются, а потом сразу же обесцениваются, так что объем выполненной ра­боты увеличивается, а терапия не движется вперед. Иногда наблюдается иная картина. Так, одна из моих клиенток вполне адекватно воспринимала на сеансе ана­литические интерпретации и догадки по поводу собст­венных проблем, а после этого настолько идеализирова­ла их и меня саму, что следующую встречу приходилось более чем наполовину посвящать ее нереалистическому трансферентному отношению. Слушая разъяснения по поводу нарциссических идеализации, клиентка выглядела растерянной и смущенной и не могла понять, в чем ее вина — то ли она недостаточно меня ценит и восхищает­ся моей работой, то ли сама она недостаточно хороша и не заслуживает моего внимания и заботы. Все это в ко­нечном счете приводило к тому, что "очень полезные и такие проницательные" интерпретации терапевта остава­лись невостребованными — клиентка бессознательно считала, что они слишком хороши, чтобы ими можно бы­ло пользоваться.

Классическую картину параноидно-шизоидной спу­танности демонстрировала пограничная клиентка с исте­рической организацией личности. Госпожа М. пришла на ознакомительный семинар по глубинной психологии и сразу привлекла внимание чрезмерным макияжем и не совсем адекватным поведением. Попытка работать с ней в группе обнаружила характерное для истерических лич­ностей желание все время находиться в центре внимания. Она просто не позволяла другим участникам что-либо го­ворить и делать, а особенно сильное негодование выра­жала в тех случаях, когда не удавалось навязать другим свое понимание происходящего.

Процесс индивидуальной терапии клиентка начала с перечисления множества проблем и трудностей собствен­ной жизни. Суммарная картина выглядела следующим образом: г-жа М. вышла замуж за человека, который оказался законченным эгоистом, не желал материально

[163]

обеспечивать семью, не любил своего сына, бил его, а жену сделал инвалидом. Он чудовище, настоящий монстр, которого клиентка, тем не менее, не хочет остав­лять и боится, как бы он не ушел по собственной иници­ативе. Чуть позже оказалось, что г-жа М. вышла замуж "назло" человеку, который не ответил взаимностью на ее чувство, а мужа она совсем не любила. Сын, "этот несча­стный ребенок", буквально через три-четыре фразы тоже превращался в главную жизненную обузу, неблагодарно­го, упрямого лентяя.

Вот характерный пример работы с госпожой М.:

К: Я думаю, главной причиной всех моих проблем с му­жем является отношение к мужчинам вообще. Я их всех ненавижу. Дело в том, что в детстве у меня было две по­пытки изнасилования, причем вторая была оправданной.

Т: Была оправданной? Вы дали повод к этому?

К: Да нет, я имела в виду, что она была состоятель­ной...состоявшейся то есть... Это осуществилось.

Т: Мы говорили на занятиях о том, какое значение придает психоанализ оговоркам и речевым ошибкам. Кроме того, Вы начали фразу с оборота "да нет", марке­ра скрытой амбивалентности.

К: Как Вы не понимаете! Я просто ошиблась, оговори­лась, вот и все.

Т: Но эту фразу следует интерпретировать как призна­ние в том, что Вы в какой-то степени спровоцировали происшедшее.

К: Ничего подобного!

В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что насильник преследовал госпожу М. в течение длительного времени, она "дразнила" его, а затем "совершенно случайно" ока­залась полураздетой в общежитии, где на этаже не было ни одного человека. Дверь комнаты тоже была почему-то не заперта... и так далее. Ее поведение было в высшей степени виктимным36, но г-жа М. упорно сопротивлялась интерпретациям и не хотела признавать очевидные вещи.

Т: Хорошо, давайте обсудим первый случай, который произошел в детстве.

[164]

К: Мне было десять лет, и старик сосед, слепой, кото­рому я читала, неожиданно попытался меня повалить на кровать. Я убежала, сильно испугалась. Просто удивитель­но, как я догадалась, что он хотел от меня чего-то нехо­рошего. Я дома несколько часов проплакала. А мать даже не спросила, почему, а когда я ей рассказала, не повери­ла мне, стала на меня кричать, вместо того, чтобы защи­тить. И снова заставляла идти к нему на другой день, но я уперлась и не пошла. Только тогда она поверила. Разве это не ужасно? До сих пор не могу ей этого простить.

Т: Раньше Вы говорили, что у Вас прекрасные отноше­ния с матерью, что она — единственный человек, кото­рый Вас понимает и любит.

К: Ну да. Знаете, она просто не поверила, что такое могло случиться, не могла себе представить.

Т: Вы прибежали домой испуганная, долго плакали...

К (перебивая): У меня была просто истерика!

Т: Странно. Десятилетняя девочка прибегает домой вся в слезах, в истерике, а мать не обращает на это никакого внимания.

К: Ну, как Вам сказать... Просто ее дома не было. Вид­но, уходила куда-то.

Т: Но потом, когда вернулась, она увидела, что дочка не в себе, глаза от слез припухли...

К: Ну... Она вечером пришла, поздно, ей было не до меня.

Т: Но Вы рассказали матери о том, что случилось?

К: Нет, я не рассказала. Я на другой день только рас­сказала, когда меня снова туда хотели послать.

Т: И тогда мать поверила Вам и разрешила не ходить к соседу?

К: Ну...да... Но сначала не поверила.

Т: Сначала не поверила, а потом поверила?

К: В первом разговоре — нет, стала кричать, что я глу­пости придумываю.

В этот момент я осознала свой контрперенос — мне то­же захотелось, чтобы госпожа М. перестала придумывать глупости и сопротивляться не только интерпретациям, но

[165]

хотя бы признанию очевидных, ею же самой рассказан­ных фактов. Кричать я не стала, а продолжала расспра­шивать клиентку.

Т: Значит, все-таки было два разговора?

К: Нет, один.

Т: Но перед этим Вы утверждали противоположное.

К: Ну, значит, два. Какая разница, в конце концов!

Т: Я хочу понять, насколько обоснован Ваш упрек, ад­ресованный матери. Действительно ли она не поверила в этот страшный случай и не защитила Вас.

К: Как это не защитила! С чего Вы взяли? Мать меня любит, я — поздний, желанный ребенок, она всегда бы­ла на моей стороне. Вы меня совершенно неправильно поняли!

Т: Но Вы только что рассказывали, как она не повери­ла, что старик-сосед к Вам приставал...

К (перебивая, изменив агрессивные интонации на слезли­вые): Ничего подобного! Я просто рассказала, как меня в детстве чуть не изнасиловали, а Вы не верите.

Т: Мы можем сейчас прослушать аудиозапись этого разговора.

К: Нет, не нужно. Может, Вам просто так показалось. Знаете, у меня в результате опухоли мозга болезнь Миньяра, и когда говорят несколько голосов, я плохо разбираю Ваши вопросы.

Т: Но нас только двое в кабинете.

К: И вообще... Какое все это имеет значение? Давно дело было.

Т: Но это действительно важно. И потом, Вы сами ска­зали, что это событие сильно повлияло на Вас, на Ваше отношение к мужчинам.

К: Вот-вот, а Вы меня про мать спрашиваете.

Т: Просто Ваше отношение ко мне и к анализу такое же двойственное — Вы ждете от меня помощи и в то же время обвиняете в нечуткости, в недоверии. Вы в какой-то степени перенесли на меня чувства, которые испыты­ваете к своей матери.

[166]

К: Ничего подобного! Я люблю мать и благодарна ей за все, что она сделала.

Т: Чуть раньше Вы говорили, что не можете простить матери того, что...

К (перебивая, истерично вскрикивая): Ничего я такого не говорила и сказать не могла! С чего Вы так решили? Вы мне просто не верите, ни про первый случай, ни про второй!

Т: В Вашем рассказе очень много противоречий.

К: Просто Вы мне не верите, как и все, с самого детства!

Как видно из этого примера, поведение госпожи М. полностью соответствует картине, обрисованной Мелани Кляйн:

"Пациенты отщепляют завистливые и враждебные части себя и постоянно предъявляют аналитику те аспекты, которые они считают более приемлемыми. Другие пациенты избегают критиковать аналитика, погружаясь в состояние спутанности. Эта спутанность — не только защита, но и проявление неуве­ренности в том, останется ли аналитик такой же хорошей фи­гурой, или и он сам, и та помощь, которую он предоставляет, станут плохими из-за враждебной критики пациента. Эту не­уверенность я вывожу из тех чувств спутанности, которые яв­ляются последствиями нарушений самых ранних отношений с материнской грудью. Младенец, который благодаря силе па­раноидных и шизоидных механизмов и остроте зависти не может разделить и успешно сохранить в отдельности любовь и ненависть и, следовательно, хороший и плохой объекты, склонен чувствовать спутанность между хорошим и плохим и в других обстоятельствах" [31, с. 23].

Проработка параноидно-шизоидной позиции заняла долгое время. Г-жа М. постепенно научилась не обесце­нивать терапевтическую работу, однако разрушительные тенденции в переносе время от времени продолжали воз­никать.

Следующая стадия развития объектных отношений на­зывается депрессивной. Кляйн. считает главным итогом этого периода способность младенца справляться с трево-

[167]

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)