Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 3.

Сравнивая рыночную культуру в современной России и в США, философ В. Арсланов напоминает о скандальной истории с нашими эмигрантами, «придумавшими то, что не приходило в голову ни одному американцу»: покупать большими партиями бензин в одном штате и продавать его в другом, где цена несколько выше. Дельце обернулось многомиллионными прибылями и... тюрьмой для хитроумных предпринимателей из Одессы. В чем же промахнулись эти наиболее «цивилизованные» представители нашего общества? Объясняя причины их незадачи, В. Арсланов пишет: «Если говорить об американском капитализме, то естественным для него был не отпущенный на волю спекулянт, а прежде всего свободный фермер, объединенный и организованный, способный с помощью институтов демократической власти до известной степени контролировать и спекулянта»34. Несомненно, что речь здесь идет о рыночной, экономической дисциплине, закрепленной в соответствующих юридических законах, но вместе с тем естественной как воздух, вошедшей в привычки людей так, что подавляющему большинству агентов рыночной экономики США действительно просто «не приходит в голову» ее нарушить. И эти дисциплинарные нормы по-своему имитируют нравы «отцов нации» - свободных фермеров времени Войны за независимость и Войны Севера и Юга. Хотя, разумеется, в современной экономике США фермер уже давно не является ключевой фигурой. Таким образом, народные общности навсегда сохраняют верность «первичному переживанию», следующему из некоего чувственного явления истины исторической жизни, «откровенности бытия» (М. Хайдеггер). Это Urerlebnis задает «вечную форму» их практической деятельности 35. Проявления этой формы многообразны: эстетические, нравственные, философские, религиозные, политические. Своеобразной модификацией этой формы в утилитарных отношениях является и дисциплинарный регламент, хотя, казалось бы, он далек от духовных впечатлений бытия. Так, в общих чертах, можно охарактеризовать тенденцию становления общественной дисциплины на основе широкого народного признания тех или иных явлений смысла исторического бытия.

Обратимся к рассмотрению другой противоположной тенденции формирования дисциплины. Эта линия развития дисциплины связана с внутренней мерой утилитарного отношения человека к природе, образующейся на определенном этапе истории. Появление этой «меры полезности» знаменует переход общества как системы с преобладанием естественной детерминации в систему с преобладанием социально-исторической детерминации. Как писал В.П. Кузьмин: «Общество возникает на некоем природном базисе, и в этом смысле его история есть история развития человечества от состояния по преимуществу природного к состоянию по преимуществу социальному»36. В.П. Кузьмин отмечал, что существенной особенностью натурального хозяйства, тысячелетия остающегося самой распространенной формой производства, является само специфическое отношение между человеком и природой. Это такое отношение, которое еще покоится на природной основе и которое в самом себе еще не несет потребности в универсальной общественной связи.

Идущий на смену феодальному строю капитализм предполагает полную революцию в развитии материального производства. Натуральное, обусловленное исключительно природой, производство распадается. Отныне все отношения выступают как обусловленные обществом, а не как определенные природой. И это коренное изменение самого материального базиса общественного производства, «это ускользание природной почвы из-под всякой отрасли хозяйственной деятельности и перенесение условий ее производства в находящуюся вне этой отрасли всеобщую связь... есть тенденция капитала. Всеобщей основой всех отраслей производства становится сам всеобщий обмен, мировой рынок, а потому и совокупность деятельностей, общений, потребностей и т. д., из которых состоит обмен»37. Такое состояние общественного мира приводит к тому, что различие между вещественными его формами и «чисто» процессуально-деятельностными («реально-возможными») теряет тот характер противоположности «непосредственно-природного» и «социального», о котором говорилось выше. Тождество общественного мира как особенного самому себе, вообще определяемое как совокупность «готовой» и ближайшим образом «становящейся» общественной предметности, также теперь выступает как социальное тождество. Реальные заботы «самосохранения» общества в природе (источник утилитарного отношения) теперь также по существу становится проблемой внутреннего единства, оптимальной организованности общественного мира, а не его практического отношения к природе. Ибо капиталистическое разделение и кооперация, специализация, интеграция труда «оформляют» практическое отношение человека к природе таким образом, что полезное в природе в принципе может «изыматься» из ее естественного круга, потребляться человеком без риска, создавать напряжение, конфликтные ситуации на границе социального и природного миров. Технологическое обобществление труда как бы создает «априорную» форму утилитарного отношения к природе, под которой вещи и процессы природы могут потребляться без нарушения ее внутреннего равновесия.

Правда, к сказанному напрашиваются возражения. Еще во времена Шиллера и романтиков было открыто калечащее, уродующее человеческую целостность воздействие капиталистического разделения труда на массового работника. «Вечно прикованный к отдельному малому обрывку целого, человек сам становится обрывком; слыша вечно однообразный шум колеса, которое он приводит в движение, человек не способен развить гармонию своего существа, и вместо того, чтобы выразить человечность своей природы, он становится лишь отпечатком своего занятия, своей науки...»38. Применение «капиталистической» технологии вызвало экологические кризисы невиданных масштабов.

Наконец, и Маркс указывал на безмерность как специфическую черту капиталистического производства: откуда же здесь взяться утилитарной «мере», тем более в современном западном обществе с его «гонкой потребления»? Факты, лежащие в основе этих и других возможных возражений, бесспорны. Эти возражения, будь они сделаны, свидетельствовали бы о противоречивости общественного прогресса в капиталистической форме. Капиталистической цивилизации присуще «развитие производительных сил человечества, то есть развитие богатства человеческой природы как самоцель»39. Этот прогресс осуществлялся не без противоречий: универсальное развитие всего общества совершалось за счет всестороннего развития отдельных его членов. Богатство отдельной личности (денежное, имущественное, интеллектуальное) односторонне. Однако потребность в обогащении, сколь бы односторонним последнее не выступало, не есть утилитарная потребность. Это есть стремление именно к развитию. Как раз на почве всеобщей склонности к развитию своей индивидуальности люди капиталистического общества, частные собственники, не могли найти согласие и вступали в конфликты друг с другом (во всяком случае, во времена К. Маркса и В.И. Ленина). Плохо это или хорошо - мы не будем здесь судить.

Однако не естественно ли умозаключение, что в качестве общественно признанной, массовой, практической, «материальной» именно в точном марксистском значении этого слова, потребность в развитии отдельной личности может выступать только в таком обществе, где давление непосредственной нужды, полезности как таковой уже в принципе может быть снято? И первичная тяжесть этой экзистенциальной «заботы» может быть снята потому, что существует - хотя бы только «в себе» - норма, «мера» этого утилитарного отношения. Да, «цивилизованное» общество часто переступает через «меру полезности», что приводит к кризису самого его существования, но и это может быть только потому, что уже незримо присутствует сама эта «норма». Суть в том, что капиталистическое общество производит само утилитарное отношение. И создаваемая им «система полезности» представлена прежде всего в формах технологического обобществления труда. Скажем, в такой простой форме, как разделение труда. Однако капиталистическая форма прогресса является не только необходимым условием «системы полезности», но и источником ее нестабильности. На это по-своему указал Маркс. Конкретно речь у него идет об отношении между «необходимым трудом» и «прибавочным трудом». «Устранение капиталистической формы производства, - пишет Маркс, - позволит ограничить рабочий день необходимым трудом.

Однако необходимый труд, при прочих равных условиях, должен все же расширить свои рамки. С одной стороны, потому что условия жизни рабочего должны стать богаче, его жизненные потребности должны возрасти. С другой - пришлось бы причислить к необходимому труду часть теперешнего прибавочного труда, именно тот труд, который требуется для образования общественного фонда резервов и общественного фонда накопления»40. Здесь Маркс, по существу, утверждает, что при капитализме рамки «необходимого труда» слишком узки. Для нормального существования общества к нему должны быть добавлена и часть «прибавочного труда», то есть того труда, который при капитализме приращивает богатство, идет «на прогресс». Но это собственно означает, что в «цивилизованном обществе» существуют формы «квазиприбавочного труда», который на самом деле является трудом «необходимым».

Этот необходимый характер труда проявляется и в сфере духовного производства. Ученый, художник и вообще творческий работник в своей профессии испытывает нужду, утилитарную потребность именно в этом, а не в каком другом предмете, ибо только в отношении к нему он может проявить свою творческую способность. Мы имеем дело с утилитарным отношением, возникшим внутри самой духовной (творческой), по общему характеру, деятельности. Но оно, это новое вещественное отношение, возникшее не на природном, а уже на социальном уровне, имеет и свои особенности. У творческого человека имеет место не просто «нужда» в отношении к его предмету, но, так сказать, «нужда-любовь», «нужда-страсть». Недаром в современной социологической литературе бытует такое понятие, как «технический эрос». Субъект творческой деятельности не просто нуждается в частном существовании предмета, но и стремится придать ему универсальное существование в общественном бытии. Последнее имеет и простую прозаическую сторону: работник должен продать свой товар на рынке, для чего тот должен быть «признан» другими производителями. Но в любом случае можно фиксировать тот факт, что утилитарное отношение к предмету в творческом (трудовом) процессе переходит в форму утилитарного общественного отношения между людьми, в форму социальной связи по поводу этого предмета. Так или иначе, «творческий человек» вмешивается в экономику и политику: или прямо как собственник и член политической партии, или более опосредованно - как участник борьбы «партий» в науке, в духовной деятельности вообще.

Как бы ни скомпрометировало себя слово «партийность», существование «партий» в науке, философии, искусстве, религии отрицать невозможно. Скажем, борьба различных школ в науке - это не просто спор «теорий как таковых», она касается существования этих «теорий» в их предметном воплощении в общественном производстве. (Речь тут, понятно, идет не о «материальном интересе» ученых.) Вообще, реальные «партии» духовного производства по своему характеру весьма близки идеальной модели «партии» у И.А. Ильина. «Политические партии, - пишет философ, - не должны делиться по принципу личного, группового или классового интереса. Они призваны служить не лицам, не группам и не классам, а родине, народу, государству... Они не смеют расходиться друг с другом на том, чьи интересы они «защищают»; ибо они призваны защищать общие интересы. Расхождение их может касаться лишь того, какие интересы суть солидарные, общие, всенародные, государственные, сверхклассовые и какая система органического равновесия спасительная для страны»41. Беда, однако, в том, что эта «партийная» борьба может выплескиваться прямо в политику. Примером того, какие мощные заряды «партийности» таятся в спокойной на первый взгляд обители духовной деятельности, может служить современная российская действительность. На самых радикальных флангах противоборствующих политических движений с начала «перестройки» стояли и поныне стоят первоклассные интеллектуалы. По отношению к реальным экономическим, политическим мотивам и возможностям «партий», к которым они примыкают, эти фигуры, как правило, занимают позиции «святее папы». И это, конечно, практически имеет огромную отрицательную сторону, ибо своим моральным авторитетом они поддерживают разрушительную деятельность радикалов всех «мастей» уже без всяких достоинств. Однако ставить знак равенства между теми и другими все же нельзя.

Что касается политической запальчивости названных талантов, то здесь, видимо, сказывается та черта, которую один современник Ф.М. Достоевского назвал «общественным безумием» великого писателя 42. Прямые политические выражения утилитарного отношения, внутреннего для конкретно-предметной творческой деятельности, как правило, и бывают нереалистическими, утопическими, безумными. Но странная вещь: реальные обстоятельства и логика политической борьбы обычно приводят к тому, что волонтеры из числа видных представителей духовного производства перестают играть в политике всякую роль. Верх берут более «реалистические» или «умеренные» силы. Однако и «реалистическая» политика заходит в тупик.

Исторический опыт всех социальных революций, больших и малых, учит тому, что конфликт различных частей общества (классов или других социальных «страт») никогда не получает удовлетворительного разрешения на почве политики и даже экономических интересов как таковых. В частности, никогда нельзя сказать без оговорок, что дело заканчивается победой более «прогрессивного» класса. Скорее, имеет место лишь некий итоговый компромисс разнородных социальных сил, означающий как бы общее у всех неверие в собственный успех. «Их совокупную оценку всего происходящего можно выразить словами: «Дальше так жить невозможно, нужен порядок, порядок любой ценой»43. Найти положительную форму единства - это единственный шанс и объективная потребность всего общества. И в то же время трудно ожидать, что воля к реализации этой потребности может исходить из сферы «классовой борьбы» и «экономической конкуренции» как таковой, ибо состояние, в котором оказываются все частные общественные образования, и есть следствие ее естественного развития. И хотя область духовного производства связана с этой «материальной» сферой, но в достаточной степени условным, «фантастическим» образом, что дает о себе знать, к примеру, в «нереалистической» политике ее представителей во время классовых войн. Не представляет ли «духовное производство» более благоприятную почву для конструктивного общественного согласия? Не может ли интеллигенция указать пример обществу в этом направлении? Могут ли найти взаимопонимание «специалисты», «профессионалы»? Демонстрируя крах марксистских пророчеств, А. Камю писал: «Столь дорогой Ленину идеал общества, в котором инженер будет в то же время чернорабочим, не выдержал испытания фактами. Главный из этих фактов состоит в том, что наука и техника до такой степени усложнились, что один человек более не в силах овладеть совокупностью их принципов и практических приемов. Вряд ли представимо, например, что современный физик имел всеобъемлющие познания в биологии»44. Итак, нет никакой надежды, что «физик» поймет «биолога». Однако дело не так безнадежно, как представляется А. Камю.

Конкретные науки в данный момент времени все в большей степени превращаются в отрасли деятельности, производящие информацию для нужд общественного производства. А «информация» по самому ее характеру и должна быть в принципе «считываемой» любым общественным индивидом. То есть современная информатика умеет приводить к общему знаменателю то содержание «специальных» наук, которое и на самом деле является «общим» (всеобщим), а это, по сути, основное их содержание. «...Ведущая роль управления и информатики на новом витке кооперации всех видов труда не требует особых доказательств»45. Разумеется, здесь есть свои проблемы, в том числе и философские. Но если говорить об онтологическом статусе теории информации, то последняя, видимо, представляет собой не просто формализацию конкретных знаний, а отражение объективных идеальных отношений действительности, природной и социальной. «...Современная теория информации заставила механический толчок и прямое действие других физических реальностей, именуемых силами или полями, несколько потесниться в пользу сигнального, то есть символического действия. Функция сигнала опирается на более широкие связи и отношения как таковые, то есть формы материального бытия, а не само вещество»46.

Таким образом, задача «взаимопонимания» принята творческой агенцией духовного производства и практически исполняется при массовом сочувствии, поддержке и соучастии. Если угодно, то общественную дисциплину современных «цивилизованных» обществ (если рассматривать ее под углом зрения именно практической ценности, необходимости и эффективности) можно определить как форму соучастия широких масс в этом движении к общественной солидарности, в движении, импульс которого исходит от общественной инстанции духа.

Исторически тупиковая ситуация сложилась в России в конце 1920-х годов вместе с поражением прогрессивных претензий рабочего класса - последней оставшейся к тому времени активной социальной силы - и установлением сталинской диктатуры. Тот же «тупик» вырисовывался для всех классов и «прослоек», побежденных в последней войне Германии и Японии. Но во всех случаях великие народы, имеющие за плечами опыт и традиции высокой культуры, нашли выход из тупика. Тому свидетельство - «экономическое чудо» в России 1930-50-х гг. и, может быть, более исторически убедительные современные его варианты в Германии и Японии. Народы нашли выход в сплочении вокруг творческих сил науки и технологии, избравших курс на «внутреннее обобществление» своей сферы деятельности. По-своему на эту «парадигму» в истории русского народа указывал Н.А. Бердяев: «Русский народ из периода теллургического, когда он жил под мистической властью земли, перешел в период технический, когда он поверил во всемогущество машины и по старому инстинкту стал относиться к машине как к тотему. Такие переключения возможны в душе народа»47.

О том, что «парадигме» сплочения вокруг социализирующейся науки и технического творчества подчинялось развитие всех названных трех стран в соответствующие периоды истории, говорит ряд примет. Укажем лишь на одну: крутой подъем народного образования, в частности высшего образования. Конечно, здесь можно отметить и тенденцию узкой специализации. Но это только относительная тенденция. Ведь следует иметь в виду, что образование получают большие массы людей из социальных слоев, ранее отчужденных в целом от теоретического знания. Естественно, что в какое-то время они уступают в органичности и свободе навыков научной и инженерной деятельности «потомственным интеллигентам», и, видимо, здесь именно залегает конкретная причина их «узости», а не в специализации как таковой. Но даже этот недостаток с социальной точки зрения обращается в достоинство при условии, что сохраняется общий пафос «консолидации» работников в производстве 48. «Искусный» работник должен найти «общий язык» с «сырым» работником. Для этого ему нужно схематизировать свою, несущую оттенок творческой спонтанности деятельность, вычленить ее общезначимые моменты. Деятельность формализуется с точки зрения различия ее простых и более сложных моментов, а это находит отражение в технологических формах труда и технологических ролях работника. Казалось бы, таким образом только растет «узкая специализация». Но это не так. При общей установке на «взаимопонимание» имеет место дифференциация деятельности не только под углом зрения ее абстрактных сторон, но и в аспекте последовательных шагов «освоения» ее целостным человеком. Уже сама направленность на снятие противоположности между «искусным» и «сырым» работником (а это общественные в данной исторической ситуации, а не только «профессиональные» определения) выходит за рамки «специальности». «Творческие» профессии становятся менее эзотерическими, более доступными, но это сопряжено не только с упрощением, но и обогащением содержания специального труда. Не говоря уже о том, что содержание простейших форм специальности намного сложнее, чем это было при простом мануфактурном и фабричном разделении труда. Так или иначе, общая тенденция такова, что фундаментальная и прикладная наука небезуспешно старается найти новые источники и импульсы развития за счет своеобразной «демократизации» своей сферы: приобщение более широкого круга людей к своему делу и признание относительной правомерности их исходного, житейски «целостного» взгляда на вещи. И сложно специализированная наука современности делает, таким образом, шаг именно к естественным отношениям с действительностью, повседневной жизнью. Добытый в научной и научно-технической сфере опыт «взаимопонимания» людей цементирует аналогичные процессы в повседневной жизни, во всем общественном производстве.

Вообще говоря, сегодня дисциплинарный порядок труда

(а в известной мере и всей общественной жизни) по своей внешней форме весьма близок формам технологической организации труда. Последняя представляет собой в современном обществе, может, наиболее прогрессивную и объективно-ценную социальную структуру. И этот факт сознательно или инстинктивно осознается широкими слоями общества. Насыщенная ценностным содержанием социальная структура сама по себе оказывает дисциплинирующее влияние на массы и избирается в качестве «модели» для дисциплинарной нормы в других социальных сферах.

В исследовании теоретических основ общественной дисциплины мы исходили из ее связи с одним из фундаментальных общественных отношений - отношением утилитарным. Поскольку, как нам представляется, именно от раскрытия существа этого социального отношения зависит и понимание дисциплины как объекта социально-философского исследования. В обыденном сознании понятия пользы, полезности, отношения полезности неразрывно связаны с представлением о выгоде. Именно в таком смысле утилитарное отношение и его теоретическое дитя - утилитаризм были очень часто объектом пренебрежительной критики. Мы не вполне согласны и с представлением о пользе как характеристике средств, годных для достижения заданной цели. Польза есть своеобразное посредствующее звено любой целенаправленной деятельности. В связи с этим утилитарное отношение, кажущееся чем-то побочным, второстепенным по отношению к основному виду деятельности, в действительности оказывается необходимым условием достижения поставленной цели. В свою очередь утилитарное отношение регулируется обществом. Дисциплина и есть своеобразный регулятор, мера или норма утилитарного отношения. При этом дисциплина, которая, конечно, включает в себя подчинение, повиновение, послушание, отнюдь не сводится только к ним. Выступая в политической, правовой, нравственной, эстетической, технической форме, дисциплина оказывается в роли универсального механизма, обеспечивающего сохранение определенной деятельности и достижение целей этой деятельности. Разумеется, такой подход к исследованию связи дисциплины, утилитарного отношения и деятельности не единственно возможный. Но полностью оправдав себя при исследовании многих социальных явлений и процессов, он оправдывает себя и здесь, расширяя и углубляя наши знания о природе, сущности и специфике общественной дисциплины.

Примечания

1 Эмерсон Г. Двенадцать принципов производительности. М., 1992. С. 80.

2 Там же. С. 80.

3 См., напр.: Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М., 1990; Вебер М. Избранные произведения. М., 1990; Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М., 1991; Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992; Управление как наука и искусство / А. Файоль, Г. Эмерсон, Ф. Тейлор, Г. Форд. М., 1992; Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1989; Эмерсон Г. Двенадцать принципов производительности. М., 1992.

4 См. следующие работы: Манешин В.С. Демократия и дисциплина. М., 1977; Он же. Дисциплина и общество (социально-философский аспект). М., 1984; Он же. Дисциплина как предмет социально-философского исследования: Автореф. дис. ... д-ра филос. наук. М., 1985.

5 Крапивенский С.Э. Место общественной дисциплины труда в системе социальных отношений // Социальные отношения и социальные институты. Горький, 1983.

6 Ильин И.А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 153, 326.

7 См.: Американская социология. Перспективы, проблемы, методы. М., 1972. С. 274, 276-277.

8 См.: Фромм Э. Душа человека. М., 1992. С.165-167; Фромм Э., Хирау Р. Предисловие к антологии «Природа человека» // Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности. М., 1990. С. 162.

9 Носач В.И., Котеленц Е.А. В.И. Ленин и становление социалистической дисциплины труда. М., 1982.

10 Куницына В.Н., Ходаков А.И. Эффективность воспитательной и пропагандистской работы на производстве. Л., 1982.

11 См.: Покровский Н.Ф. Научная организация труда и укрепление трудовой дисциплины // Правовые основы научной организации труда. М., 1967; Соколов Ю.А. Социалистическая дисциплина и общественный порядок // Советское государство и право. 1966. № 12.

12 См.: Абрамова А.А. Дисциплина труда в СССР. М., 1969. С. 13-14.

13 Сонин М.Я. Социалистическая дисциплина труда. (Проблемы формирования). М., 1977.

14 Файоль А. Общее и промышленное управление // Управление - это наука и искусство. М., 1992. С. 24.

15 Эмерсон Г. Указ. соч. С. 87.

16 Тейлор Ф. Научная организация труда // Управление - это наука... С. 303.

17 Эту сторону дела подчеркивает Г. Форд. См.: Форд Г. Моя жизнь, мои достижения // Там же. С. 316-322.

18 Вебер М. Хозяйство и общество. Берлин, 1964. С. 338.

19 Манешин В.С. Дисциплина и общество... С. 18.

20 См.: Боннар А. Греческая цивилизация. М., 1992. Т. 1. С. 213.

21 Словарь по этике. М., 1989. С. 257.

22 Гегель. Энциклопедия философских наук. М., 1974. Т. 1. С. 397.

23 Там же. С. 398.

24 Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. Т. 5. С. 338.

25 Правда, следует иметь в виду и общий их всех (включая Г.В. Плеханова) недостаток: они склонны были отождествлять с утилитарной деятельностью и материальную деятельность вообще; а это, как должно быть понятно из вышесказанного, не одно и то же. Даже простейшая материальная потребность, например в пище, сама по себе не является утилитарной. Вообще же, любая деятельность в отношении какой-то другой может выступать как полезная, утилитарная. Универсальное взаимоотношение между всеми деятельностями по поводу их полезностей образуется при капитализме, «обществе всеобщей полезности».

26 Булгаков С.Н. Философия хозяйства... С. 39.

27 О концепции «человек - симптом действительности» см.: Из автобиографии идей: Беседы М.А. Лифшица. Контекст-1987. М., 1988. С. 305.

28 Ильенков Э.В. Диалектическая логика. М., 1984. С. 42.

29 Фрезер Дж.Дж. Золотая ветвь. М., 1980. С. 60.

30 Ильенков Э.В. Философия и культура. М., 1991. С. 171.

31 Там же. С. 171.

32 Чернышевский Н.Г. Собрание сочинений: В 15 т. М., 1949. Т. 14. С. 645.

33 Лифшиц М.А. Мифология древняя и современная. М., 1980. С. 12.

34 Арсланов В.Г. На свободе // Октябрь. 1991. № 6. С. 207.

35 См.: Из автобиографии идей... С. 270.

36 Кузьмин В.П. Принцип системности в теории и методологии К. Маркса. М., 1986. С. 128.

37 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 2. С. 19.

38 Шиллер Ф. Статьи по эстетике. М.; Л., 1935. С. 202.

39 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. 2. С. 123.

40 Маркс К., Энгельс Ф. Т. 23. С. 539.

41 Ильин И.А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 269.

42 См. об этом: Карякин Ю.Ф. Достоевский и канун XXI века. М., 1989. С. 218-221.

43 Сорокин П.А. Революция и социология // Человек. Цивилизация. Общество... С. 293.

44 Камю А. Бунтующий человек. М., 1990. С. 285.

45 Михайлов Ф.Т. Об историческом фундаменте философской рефлексии // Философское сознание: драматизм обновления. М., 1991. С. 339.

46 Лифшиц М.А. Мифология древняя и современная... С. 94.

47 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 102.

48 Мы говорим об общественном объединении, в основе которого лежит организация профессиональной группы, или «корпорация». «Но сказать, что страна, чтобы осознать себя как целое, должна группироваться по профессиям, не значит ли признать, что профессиональная организация, или корпорация, должна стать важнейшим органом общественной жизни» (Дюркгейм Э. О разделении общественного труда... С. 31).

А.В. Никонов

Социально-философские аспекты адаптации в аномическом обществе

1. Адаптационные процессы в свете некоторых новых концепций и подходов

Крушение официальной коммунистической идеологии в нашем отечестве привело к распаду формировавшегося десятилетиями образа социального мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификации как на индивидуальном уровне, так и на уровне общества в целом. Укоренившиеся за годы социализма стиль жизни и отношение к государству, система коллективных аксиологических моделей вошли в противоречие с либеральной системой ценностей, лежащей в основе идеологии проводимых сегодня реформ. Ценностный конфликт, являющийся обязательным и неизбежным компонентом радикальной трансформации структуры общественного сознания, сопровождается изменением менталитета современного российского общества, что напрямую связано с процессом социальной адаптации в новых условиях. Вместе с тем переход к обновленному обществу в значительной мере затруднен многочисленными негативными явлениями, которые накапливались в течение длительного времени и оказались сегодня на поверхности российской действительности, в результате чего стали чаще проявляться апатия и нигилизм, безответственность и агрессивность, цинизм и индивидуализм, отчужденное отношение к государству.

Выход из системного кризиса, очевидно, потребует значительно большего времени, чем предполагалось инициаторами российских глобальных социальных преобразований.

Современное российское общество, находящееся в состоянии аномии, которая представляет собой результат конфликта или рассогласования между «культурной» и «социальной» структурами, выражающаяся, прежде всего, в невозможности достичь «определяемых культурой целей» нормальными, законными, установленными обществом средствами и побуждении к поиску иных - девиантных - способов удовлетворения потребностей, мучительно ищет пути адаптации к сложившейся ситуации. Необходимость философского анализа проблем адаптации в условиях социальной аномии связана с тем, что прогрессирующая неудовлетворенность огромной части общества существующим ныне положением и отсутствие консенсуса в отношении программы реформ среди политических сил могут привести к новым социальным потрясениям.

Проблемы аномического состояния общества не ограничиваются эмпирически фиксируемыми проявлениями, они затрагивают основополагающие, фундаментальные пласты социальной жизни, а именно: субстанциональные проблемы взаимоотношений меняющегося социума и личности, самоидентификационные процессы адаптирующегося индивидуального сознания, проблемы социализации личности в условиях разрушающегося этоса, формы и методы преодоления индивидом аномического отчуждения. Проблема аномии общества носит комплексный, макросоциальный характер, обусловленный особым, специфическим типом взаимоотношений личности и общества в этих условиях, и таит в себе не столько социологические, сколько социально-философские, антропологические вопросы. Более того, проблемы аномии имеют гносеологические аспекты. Последний заключается в необходимости рационализации социального хаоса, осмыслении глубинных процессов, происходящих как на уровне микрокосма, так и на уровне макрокосма. Такая рационализация аномии выступает в качестве предварительной процедуры, без и помимо которой невозможны ни разработка стратегии социального управления аномичным обществом, ни какая-либо политика в нем.

Необходимо заметить, что суть аномии не нашла пока достаточно рационального, философского освещения. Преобладающее социологическое (в большей степени) осмысление этого общественного феномена на современном этапе развития наук о социуме представляется недостаточным еще и потому, что существующие концепции аномии носят описательный характер, нередко даже догматический, и не уделяют, на наш взгляд, должного внимания субстанциональным и гносеологическим аспектам этого сложного социального явления.

Для выхода из сложившейся социальной ситуации необходимо адекватное ее восприятие, которое в свою очередь невозможно без всестороннего изучения и анализа полученного эмпирического материала. Необходимость философского анализа данной проблемы определяется также тем, что социальная адаптация к условиям аномии - процесс болезненный, сложный и противоречивый, многофакторный.

Понимая под адаптацией процесс и результат взаимодействия индивида (группы) с кардинально меняющейся средой, в ходе которого постепенно согласуются требования и ожидания обеих сторон, так что индивид получает возможность выживания (и не только, но еще и процветания), а макросреда - воспроизведения и вступления в иную, восходящую стадию. Путем анализа и коррекции социальной политики на основе этого понимания субъекты управления могут переломить неблагоприятные тенденции, нарастающие в российском социуме, приостановить деструктивные социальные процессы.

Успешность реформирования современного российского общества в значительной мере зависит от того, насколько безболезненно населению удастся адаптироваться к условиям аномии.

Отечественная социальная философия, как правило, выстраивает свой категориальный ряд в рамках «истматовской» парадигмы, с отражением по преимуществу линейно-эволюционных закономерных связей. Парадоксально, но теория общественного развития, рассматривавшая в качестве главного источника прогресса крайнюю форму проявления социального конфликта - классовую борьбу, демонстрирует в лице своих сторонников бессилие дать разумное теоретическое объяснение вспышке разнообразнейших конфликтов, а тем более оценить их в качестве современного источника прогресса1. Сегодня становится очевидным, что понять и осмыслить современный чрезвычайно сложный и многообразный мир социальных взаимоотношений в категориях конца XIX - начала XX века представляется весьма затруднительным. На фоне событий последнего десятилетия обнаруживаемые в ходе исследований методологические накладки нередко становились стимулом к полному отказу от марксистской концепции исторического развития и, прежде всего от принципа экономической детерминированности, лежащего в основе учения об общественно-экономических формациях 2. Разумеется, что такой «полный отказ» от всего наработанного марксизмом также является крайностью.

Несмотря на солидарность с известным принципом, согласно которому нет необходимости вводить новые гипотезы, пока есть возможность без них обойтись, представляется необходимым вновь обратиться к проблеме социальной адаптации, используя современные социально-философские идеи. Необходимо заметить, что дело не столько в ограниченности старых парадигм, сколько в особенностях современных адаптационных процессов, а также в сложности и феноменальном многообразии открывшихся в настоящее время вариантах приспособления индивидов к условиям современного аномического общества.

В разные времена те или иные контексты рассмотрения адаптационных процессов имели разное значение для формирования информационного поля, в котором было целесообразно проводить эффективный анализ разворачивающихся социальных преобразований и предсказывать различные возможные (или вероятные) повороты социальных изменений. Представляется уместным вспомнить знаменитые слова Н. Бора о том, что никакое сложное явление нельзя описать с помощью одного языка (то есть с помощью какой-либо одной интерпретации или на основе одной парадигмы). Истинное понимание может дать только голограмма, т. е. рассмотрение явления в разных ракурсах, его описание с помощью различных интерпретаций 3.

С точки зрения сегодняшнего дня феномен адаптации нуждается в иной трактовке, нежели в моделях функциональной социологии от Г. Спенсера до Э. Дюркгейма, Т. Парсонса и других авторов.

Обращаясь к вопросу о методах и средствах изучения проблемы адаптации, следует расширить границы традиционной методологии, в том числе и путем привлечения открытий и закономерностей, выявленных естественными науками. В этом плане особое внимание привлекают новые идеи, возникшие в рамках универсальной теории изменений, в основе которой лежат законы самоорганизации развивающейся материи.

Социальная система приспосабливается не столько к спонтанно изменяющимся условиям среды (такие ситуации менее интересны и относительно тривиальны), сколько к собственным растущим возможностям и последствиям человеческой деятельности. Это одно из принципиальных отличий социальной модели, построенной на синергетической концепции устойчивого неравновесия. В версии функционалистов социальные изменения считаются следствиями внешних возмущений, выводящих систему из равновесного состояния и ее более или менее успешного стремления вернуться к исходному равновесию. Представляется возможным сделать акцент на имманентном характере противоречий между обществом и индивидами, временная стабилизация отношений между которыми обеспечивается, прежде всего, балансом параметров культурного развития и систематически нарушается активностью как самого общества, так и его «содержательного наполнения» - более или менее автономных личностей.

При такой смене акцентов в сферу внимания исследователя попадают преимущественно социальные (антропогенные) кризисы, наиболее продуктивные с эволюционной точки зрения и наиболее многочисленные в наше время. В целом же новая модель, будучи дополнительной к равновесным социально-философским моделям, способна служить связующим звеном между ними и «диалектической» концепцией (ориентированной на социальные конфликты как движущую силу развития), либо основой для органичного синтеза конкурирующих традиций социально-философской мысли.

Рассматривая социальную адаптацию как процесс активного приспособления индивида или группы к изменившейся среде с помощью различных социальных средств, исследователь, несомненно, сталкивается с необходимостью анализа не только изменившейся среды, но и изменений самого индивида или группы в процессе адаптации. Активное или пассивное приспособление выбрано индивидом для «вживания» - принципиальной роли это не играет, поскольку процесс взаимодействия индивида (группы) с социальной средой изначально носит характер субъект-объектных отношений.

Классическое истолкование Дюркгеймом самоубийства, как ответа на потерю привычного образа жизни, невозможности приспособиться (адаптироваться) к новым социальным условиям - аномии, социальной дезорганизации - не потеряло актуальности и сегодня, однако требует некоторого переосмысления. Принимая во внимание подход экзистенциальной философии к самоубийству, можно истолковать его и как своеобразную форму адаптации в изменившихся условиях - традиция решения проблемы путем ухода от решения всех проблем «посредством меча» практиковалась, по мнению А. Камю, еще со времен античного рабства 4.

«Перерождение, ведущее к деградации, социальный регресс» - характеристики аномического состояния общества не только времен Э. Дюркгейма. Как отмечают ведущие ученые, объединившиеся в фонде «Реформа», «Россия вступает в новую фазу кризиса, которая характеризуется необратимостью многих разрушительных процессов»5.

По мнению Дюркгейма, «в момент общественной дезорганиза­ции - будет ли она происходить в силу болезненного кризиса или, наоборот, в период благоприятных, но слишком внезапных социальных преобразований - общество оказывается временно не­способным проявлять нужное воздействие на человека, и в этом мы находим объяснение тех резких повышений кривой самоубийств»6. Следует, на наш взгляд, признать, что самоубийство - не столько фиксирующий неспособность индивида к адаптации акт, сколько факт, констатирующий неспособность общества прийти на помощь отчужденному индивиду в необходимый момент, в определенном месте и в нужном варианте социального воздействия. Кроме того, индивид, совершивший самоубийство, не просто отрицает факт неприятия изменившегося мира, «не вписавшегося» в привычные для самоубийцы рамки. «Человек - единственное существо, которое отказывается быть тем, что оно есть»7. Он, индивид, своеобразно демонстрирует тем самым собственную закрытость, личное нежелание, а вернее - неспособность к приятию разрушенных архетипов как коллективного, так и индивидуального сознания, являя тем самым полную неспособность к самоорганизации в новых социальных реалиях. Акт самоубийства - это не столько акт девиантного поведения, сколько акт «очищения» социального организма, болезненно «сбрасывающего кожу» старой ментальности, продирающегося сквозь хаос «обрушившихся» прежних ценностей к маячащим на горизонте новым моральным ориентирам. Как не кощунственно это звучит, но самоорганизующееся общество как бы отторгает, таким образом, тех, кто не смог принять новые реалии, не приспособился (в той или иной форме) к принципиально изменившимся условиям. Происходящая деформация ценностных ориентаций, «гибель старых богов», крушение идеалов, утрата основных «антиэнтропийных» механизмов, девальвация системы ценностей, потеря исторической памяти - трагедия только для носителей этих ценностей и этой памяти. С точки зрения носителей нарождающейся ментальности, «трагедия» только в том, что новые порядки, новые ценности, новые институты зарождаются слишком медленно («мертвые слишком активно цепляются за живых»). По данным исследований, проведенных Всероссийским центром исследования общественного мнения в 1997 году, 42 % респондентов в возрасте до 29 лет отдали предпочтение происшедшим переменам (41,9 % - «ни за, ни против»), 31,6 % представителей возрастной группы 30-49 лет солидарны с ними, в то же время 45,8 % их соотечественников 50 лет и старше отдают свои голоса за «прежние порядки»8.

Исследования (в частности, Р. Рывкиной и Ю. Симагина) показывают, что в молодежной среде преобладают существенно иные установки, оценки жизненных ситуаций и нормы поведения, чем среди людей старших поколений 9. На наш взгляд, уместно вспомнить замечание Х. Ортега-и-Гассета о том, что в одно и то же «астрономическое время» поколения современников живут в разное «ментальное время».

Необходимо заметить, что в парадигме современного естествознания время - исходное и неопределяемое понятие, однако нам представляется важным обратиться к проблеме межпоколенческих отношений именно во «временных» рамках.

Предприняв попытку экспликации времени, мы придем к расщеплению его на две ипостаси: «предвремя» - как обозначение существующего в мире феномена изменчивости и «параметрическое» время - способ количественного описания изменчивости с помощью эталонного объекта. Оставив второе истолкование на откуп естествоиспытателям, обратимся к времени как динамической изменчивости мира. Исследователи отмечают пробуждающийся интерес человечества к проблемам времени, вызванный резким ускорением социальных процессов, которое приводит к «шоку от столкновения с будущим»10 . Нас интересует «социальное» время 11 как время протекания различных процессов, собственной изменчивости и скорости развития социальных систем. «Истинный» возраст социальной системы, как и темп времени изменений, может быть измерен не в астрономической, а лишь в шкале собственного времени системы. Но для этого «собственная шкала» должна быть обоснована и сконструирована. Нам представляется необходимым обратиться к идее контемпоральности социальных процессов при осмыслении феноменов их протекания в тех или иных социальных общностях, в той или иной генерации. Являются ли современниками представители разных поколений? Почему так велики различия восприятия одного и того же «переживаемого» временного отрезка?

Основной проблемой несоответствия адаптаций разных поколений, живущих в одно и то же астрономическое время, является несовпадение этих шкал - измерителей. Разные поколения применяют разные «маркеры», что предопределено возрастными восприятиями скорости течения социального времени, его ритмики, длительности, последовательности, направленности.

На заре нашей эры греческие философы Антифонт и Критолай признавали «время мыслью или мерой, а не объективной субстанцией»12 . Августин Аврелий считал, что «время есть не что иное, как некое протяжение, но протяжение чего именно - я не знаю с достоверностью, хотя маловероятно, чтобы оно было чем-то иным, нежели протяжением самого духа»13. Напомним, что для Канта время - априори заданная форма чувственного созерцания.

Сейчас мы можем сказать, что время - конденсированный тысячелетиями опыт взаимодействия человека с Миром 14. Это образ, позволяющий обращаться к числовой мере при сравнении различных циклических систем, находящихся в разных условиях. Наше собственное, личностно ощущаемое время в одних ситуациях ускоряется, в других замедляется, пределом этого замедления является смерть 15. Далеко не все в этом мире укладывается в привычные временные рамки, позволяющие описывать наблюдаемые явления на языке причинно-следственных связей. Популярная сейчас теория катастроф в силу своей механистичности вряд ли сможет объяснить природу спонтанного. Спонтанность - это явление надвременное (метавременное). Спонтанность процессов, происходящих в индивидуальном сознании - предмет рассуждений не одного поколения философов.

Представляется очевидным, что сегодня мы осознаем не само время, а идею о нем и умеем подбирать числовую меру, соответствующую этой идее. Ритмика, последовательность, динамика социальных преобразований, происходящих как внутри социальной общности, так и в социуме, ее окружающем, могут быть определены только внутри этой общности. Определение «маркеров», самой шкалы измерения - заслуга некоего гипотетического «общественного» наблюдателя, роль которого, на наш взгляд, играет некое общественное представление о времени протекания («переживания») социальных процессов, базирующееся на традиционных для этой общности или генерации представлениях о том, как «должно жить». Вряд ли можно найти универсального наблюдателя, имеющего представление не только о времени, но и нераскрывшейся нам еще идее надвременности.

Известно, что более или менее радикальное обновление ценностей и норм, переход к принципиально иным, чем прежде (или «теперь»), представлениям о должном и правильном, к новым эталонам поведения, складывание новых привычек и традиций происходят - или могут произойти - главным образом на стадии базовой социализации новых поколений людей. А она охватывает, как правило, лишь начальные этапы жизненного цикла человека (детство, отрочество и юность, молодость), тогда как в зрелом или тем более пожилом возрасте качественные изменения в социально-психологическом базисе личности случаются, скорее, как исключения. Соответственно, вступая в периоды активного участия в социальном производстве и воспроизводстве, эти новые поколения не просто замещают в общественной жизни предшествующие генерации людей, но и привносят в нее новые идеи и ценности, иногда существенно отличающиеся от тех, что служили основой бытия прежних поколений. Необходимо учитывать, что переходный период от одной общественной системы к принципиально иной, в том числе и время всеохватывающих общественно-политических перемен (подобных тем, что переживает сейчас наша страна), протекает в масштабах социального времени. А основной единицей его измерения являются не годы, но периоды жизни поколений, кратные десятилетиям. Точно также рубежи таких перемен обозначаются не конкретными датами, но более или менее широкими временными полосами.

Отсюда следует, что для складывания социокультурных предпосылок принципиально нового общественно-политического устройства необходимо вступление в активную общественную жизнь, по крайней мере, одного нового поколения - в тех случаях, когда и те новации, которые оно привнесет в общество, в его культуру, обеспечат существенный «задел» перемен. Обычно же такого рода радикальные преобразования базируются на изменениях, которые происходят в составе и структуре установок, ценностей, идеологических и поведенческих ориентиров нескольких поколений, каждое из которых вносит свою лепту в накопление критической массы предпосылок радикального обновления всего общественного строя. Это обусловлено, в конечном счете, сочетанием и взаимодействием разных социально-исторических факторов. Одни из них могут ускорять и облегчать его, тогда как другие - затруднять и замедлять. Однако каждый раз они происходят в генерационном масштабе времени, и их надо рассматривать, чтобы избежать как иллюзий, так и разочарований именно в этом масштабе.

Вместе с тем необходимо отметить, что происходящие сегодня социальные трансформации носят революционный характер. В нашей стране происходит нечто большее, чем смена парадигм общественного развития или «тихая» революция 16 . «Можно принять и оценку происходящих в сфере сознания процессов как цивилизационный шок. Пропагандистская замена социалистического мифа о всеобщем равенстве на миф о капитализме как обществе всеобщего благоденствия породила своеобразный посткоммунистический синдром, воплощающийся в попытках понять происходящее на основе несовместимых идеалов либерализма и коммунизма. Поэтому немалая часть общества, не привыкшая к конкуренции и плюрализму, воспринимает происходящее как нарастающий хаос и анархию»17. Исследователи говорят о наличии общего фона фрустрационных настроений и социальной напряженности во всех странах экс-социалистического лагеря 18 .

Подобного рода динамика социальных изменений типична для открытых социальных систем, способных усваивать как внутренние, так и внешние воздействия. Интенсивный обмен информацией, крайне неустойчивые, нелинейные отношения, состояние постоянной изменчивости - типичные характеристики социума, находящегося в состоянии неравновесности, причем неравновесности, ведущей не только к порядку и беспорядку, но открывающей также возможность для возникновения уникальных событий, ибо спектр возможных способов существования объектов в этом случае значительно расширяется (в сравнении с образом равновесного мира)19.

Необходимо признать, что переживаемые нами времена, нередко воспринимаемые как хаос, анархия и неопределенность, есть определенный этап единого организационного процесса, когда в разнообразии тенденций создается «банк» возможностей и перспектив развивающегося социума. Открытое противостояние, конфликт - знак внутреннего динамизма. Хаос, сопровождающий такой социальный рост, есть условие рождения нового социального порядка.

Самоорганизация современной социальной структуры осуществляется при адаптации новой генерации в принципиально иных условиях, нежели в условиях «вхождения в жизнь» «старой генерации». Современному молодому поколению пришлось проходить социализацию в условиях отторжения поколением «отцов» морали «дедов». На смену революционным романтикам, «умеющим разрушать», пришло поколение «строителей коммунизма», которых, в свою очередь, сменяет поколение прагматичных бизнесменов, «умеющих жить»20 .

Сегодня представляется уместным вновь обратиться к философии прагматизма, но не с целью разгрома «апологетов буржуазного общества индивидуалистов-прагматиков», а только лишь с попыткой рассмотреть рациональные основания для самоидентификации и адаптации входящей в жизнь новой генерации. В самом деле, даже названия статей, опубликованных в 1878 году Ч.С. Пирсом, «Закрепление верования» и «Как сделать наши идеи ясными» в условиях современного аномического общества кажутся весьма привлекательными. Необходимо заметить, что даже страстные приверженцы К. Маркса и В.И. Ленина сегодня ведут себя в соответствии с пирсоновской «прагматической максимой»: если рассмотреть, какие практические последствия, по мнению исследователя, могут быть произведены объектом познания, то понятие обо всех этих следствиях и будет полным понятием объекта. Однако нам хотелось бы обратиться к Р. Рорти, одному из современных представителей прагматизма. «Мы всегда пытаемся изменить мир, ибо все наши убеждения и желания составляют часть попытки придать такую форму окружающей среде, которая соответствовала нашим потребностям», - пишет он в предисловии к русскому изданию своей работы «Случайность, ирония и солидарность»21. Большая часть рассогласований в оценках современного социума разными поколениями своими корнями уходит в нежелание мириться с изменениями, уже ставшими реальностью. Желание переделать, вернуть, сделать все так, «как было», т. е. изменить измененное, базируется на нежелании принять социальные реалии. Основа этого неприятия - несоответствие реалий представлениям о том, как «должно быть», вернее, как было во времена социализации старой генерации. Объективно разные потребности разных поколений диктуют объективно разное восприятие социального континуума, а следовательно, и объективно разные условия и формы адаптации к одним и тем же условиям. На наш взгляд, все это усугубляется нежеланием осознать всю парадоксальность сложившейся ситуации: желание изменить положение направлено не на реально изменяемое (т. е. отображение в сознании индивида современного социума), а на то, что уже изменить нельзя (сам изменившийся социум). Более того, добиваясь изменения социума, индивид пойдет по своеобразной непрерывной «социальной ленте Мебиуса», так как, изменяя изменившийся мир, подстраивая его под свое старое «мировосприятие», он никогда не достигнет желаемого результата - адекватности социума сознанию индивида, поскольку, во-первых, это просто невозможно; во-вторых, потому, что в процессе «подстраивания» он видоизменяет и самого себя. Острота этой проблемы состоит еще и в том, что в отличие от стран Западной Европы российская молодежь уступает пальму первенства участия в социально-политической жизни поколению, чья социоадаптация приходилась на 40-50-е годы. Это значит, что генерация, чья социальная активность не должна препятствовать объективным нововведениям (поскольку для этого поколения наступает объективное время «социального покоя»), нередко препятствует новой генерации в преобразовании общего социального континуума.

Вместе с тем необходимо отметить, что адаптационные процессы и внутри генераций отнюдь не однородны. Можно с полной уверенностью говорить о разнице в формах адаптации молодежи, проживающей в мегаполисах и на периферии 22. Нам представляется возможным утверждать, что и в городах-миллионерах молодые представители разных социальных слоев адаптируются к современным условиям по-разному.

Не имея возможности подробно остановиться на всех проблемах адаптации молодежи в условиях социальной аномии, обратимся лишь к одной из наиболее важных социализационных составляющих, а именно - молодежной культуре.

В современных условиях чрезвычайной подвижности всех социальных процессов в российском обществе культуру молодежи следует рассматривать в нескольких плоскостях, равно обусловливающих уровень и направленность культурной самореализации, которая понимается нами как содержательная сторона культурной деятельности молодого человека, воплощение в предметных действиях мотивов, потребностей, умений культурного характера. Системный кризис, переоценка традиционных ценностей, конкуренция на уровне массового сознания советских, национальных и так называемых западных ценностей не могли не привести общество в состояние «социальной аномии и фрустрации, которое непосредственным образом повлияло на ценностный мир молодежи, крайне противоречивый и хаотичный. Поиск своего пути в новых социально-экономических условиях, ориентация на ускоренное статусное продвижение и в то же время прогрессирующая социальная неадаптированность - все это обусловило специфический характер культурной самореализации молодого человека 23. Помимо постепенного скатывания от нормативных некогда эталонов культурного наследия к усредненным образцам денационализированной массовой культуры, ухода гуманитарного воспитания в сторону рекреативно-развлекательной самореализации, специфических возрастных особенностей молодежи, выраженных в особом эмоционально чувственном восприятии действительности, необходимо отметить некий субкультурный феномен, отчетливо проявляющийся во все времена и у всех народов. «Под молодежной субкультурой понимается культура определенного молодого поколения, обладающего общностью стиля поведения, групповых стереотипов и самореализации»24.

Государство, школа, семья, религиозные организации, политические лидеры, средства массовой информации, различные иные субкультуры рекламируют весьма разнообразные и отличные друг от друга ценности. Поиски человеком самого себя, своей индивидуальности и социального статуса в современных индустриальных обществах осложняются изобилием выбора, сочетающегося с эфемерностью, динамизмом и новизной.

Как специфическое явление молодежная культура возникает также в связи с тем, что физиологическая акселерация молодых людей сопровождается резким возрастанием длительности периода их социализации (порой до 30 лет), что вызвано необходимостью увеличения времени на образование и профессиональную подготовку, соответствующую требованиям современной эпохи. Сегодня юноша рано перестает быть ребенком (по своему психофизиологическому развитию), но по социальному статусу он еще долгое время не принадлежит миру взрослых. Юношеский возраст - это время, когда экономическая активность и самостоятельность еще не достигнуты в полном объеме.

В смысле насыщения знаниями человек созревает гораздо быстрее, чем раньше, но в смысле положения в обществе, возможности сказать свое слово зрелость его отодвигается. «Молодежь» как феномен и категория, рожденная индустриальным обществом, характеризуется психологической зрелостью при отсутствии весомого участия в институтах взрослых.

Сегодня адаптация новой генерации характеризуется, скорее, не столько усвоением навыков и традиций предшествующих поколений, сколько созданием принципиально иных условий социальной жизни. Как показывают данные социологических исследований, чем масштабнее социальные преобразования, тем сильнее тенденция к образованию неформальных молодежных групп, продуцированию ими субкультур и тем вероятнее конфликт поколений, когда «дети» отрицают всякие авторитеты. Семья в такие эпохи частично или полностью утрачивает свою функцию как инстанция социализации личности, поскольку темпы изменений социальной жизни приводят к тому, что условия и образ жизни, верования и ценности, нормы поведения и знания тех, кто проходил социализацию 20-30 лет назад (родители), и молодежи настолько различны, что уже сами по себе несут потенциальные возможности конфликта. Кроме того, с возрастом уменьшаются способности к адаптации, новое не принимается и не усваивается взрослыми так быстро, как молодежью. Поэтому для старших характерно постоянное отставание от бурного темпа жизни, приводящее к тому, что в зрелом возрасте человек как бы возвращается к привычкам, позициям и убеждениям, сложившимся в молодые годы. Это порождает историческое несоответствие старшего поколения изменившимся задачам нового времени. Чем быстрее темп социальных изменений, чем они радикальнее и масштабнее, тем глубже эти различия.

Сегодня адаптация молодых представляет собой выбор не столько новых моральных ориентиров, сколько выбор принципиально новой нормативной политической системы существования будущего российского общества. На наш взгляд, уместно провести параллель с Октябрем 1917 года, вспомнив, что основная масса «низвергателей буржуазных устоев» была относительно молода. Однако в отличие от послеоктябрьских лет, изменения в сознании сегодняшнего молодого поколения осуществляются при отсутствии какого-либо государственного воздействия (речь не идет о необходимости унификации, идеологизации, культивирования одинаковых подходов, формирования нового единого мышления). Необходимо признать, что в условиях демократического «хаоса перестроечных изменений», социальной нестабильности, динамичного, неустойчивого, нередко непредсказуемого становления новой социальной системы отсутствие провозглашаемых на государственном уровне общероссийских базовых ценностей гипертрофированно расширяет непредсказуемость выбора молодым поколением новых аксиологических моделей. Говоря словами М. Гершензона, «настает время, когда юноше на пороге жизни уже не встретить готовый идеал, а каждому придется самому определять для себя смысл и направление своей жизни, когда каждый будет чувствовать себя ответственным за все, что он делает, и за все, чего он не делает»25 . Добавим, что от выбора молодым поколением новых базовых ценностей зависит не просто модернизация нормативной системы российского общества. По сути дела, этот выбор должен предопределить дальнейший путь нашего социального развития. Ценностная система, которая складывается в молодежной среде сегодня, через какой-нибудь десяток лет может стать основой ориентации российского общества в целом, ядром его культуры.

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2023
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'