Часть 7.

дивлюсь, как можешь ты осуждать бедность честного че­ловека, пройдя обучение у Сократа, который зимой и летом в любую погоду носил один и тот же старый плащ и даже при женщинах не надевал другого, а ла­комые кусочки находил не в садах, или в харчевнях, а в гимнасиях. Но, кажется, обо всем этом ты забыл в угаре сицилийских пиршеств.

2 Я не собираюсь тебе напоминать, чего стоит бед­ность, особенно в Афинах, и не стану защищать ее перед тобой (я не считаю, что мое счастье зависит от тебя, подобно твоему, которое зависит от других; до­статочно мне одному знать об этом), но напомню тебе все-таки о Дионисии и блаженных часах, проведенных вместе с ним, которые доставляют тебе такую радость. Я буду напоминать тебе об этом всякий раз, когда ты ешь и пьешь на пышных пирах то, что мне и не снится, и в то же время видишь, как избивают людей плетьми, сажают на кол, гонят в каменоломни; у од­них вырывают из объятий жен, у других - детей, от­нимают рабов, чтобы надругаться над всеми. И эти бесчинства творит не один лишь тиран, но множество окружающих его подлецов.

3 А ты и пьешь против воли, живешь среди них и совершаешь прогулки, не в силах убежать от всего этого, скованный золотыми цепями. Обо всем этом я говорю тебе, вспомнив о твоих оскорблениях. Я с моим умением обмывать цикорий и неумением прислужи­ваться при дворе у Дионисия живу счастливее вас, со­ветчиков Дионисия и правителей всей Сицилии. Пусть все, чем ты так нагло порочишь меня, заставит тебя задуматься, и пусть разум не вступает в противоречие с чувствами. На словах все прекрасно у Дионисия, но свобода, которой пользовались во времена Крона, и... [дальнейший текст испорчен].

33

ФАНОМАХУ

Я сидел в театре и склеивал книжные листы, когда подошел Александр, сын Филиппа, и, остановившись рядом со мной, загородил мне солнце. Не в состоянии разглядеть разрывы, я поднял глаза и тотчас узнал

235

пришельца. Заметив мой взгляд, он сам заговорил со мной и подал руку. Тогда и я приветствовал его и так сказал: «Ты действительно непобедим, юноша, ибо обладаешь прямо-таки божественным могуществом. То, что делает, говорят, луна с солнцем, когда встает прямо напротив него, то же самое сделал и ты, придя сюда и встав рядом со мной».

2 - «Ты все шутишь, Диоген», - сказал Александр. «Почему? - возразил я. - Разве ты не заметил, что я бросил свою работу, потому что мне ничего не

видно, будто ночью? И хотя мне сейчас с тобой разго­варивать нет никакой охоты, тем не менее я говорю с тобой», - «Нет никакой охоты поговорить с царем

Александром?» - удивился он. «Совсем никакой, - от­ветил я. - Ведь он не покушается на мое добро и не идет на меня войной, не грабит, как это делает с ма­

кедонцами, лакедемонянами или с кем-нибудь другим, кто представляет для него интерес». - «А я интере­суюсь твоей бедностью», - сказал он. «Какой бедностью?»- удивился я. «Твоей бедностью, из-за кото­рой ты нищенствуешь, нуждаясь во всем», - сказал он.

3 «Не иметь денег не значит быть бедным, и попро­шайничать - не порок, а хотеть всем обладать и на­сильничать, как это свойственно тебе, - вот это порок.

Поэтому моей бедности помогают источники и земля, пещеры и шкуры; из-за них никто со мной не воюет ни на суше, ни па море. Знай, что я продолжаю жить

так, как появился на свет. А для таких людей, как ты, нет спасения ни на земле, ни на море. Но о них я уже не говорю, вы покушаетесь даже на небо и пре­небрегаете советом Гомера, который, описав горькую судьбу Алоадов22, учил не стремиться к этому».

Когда я ему все это твердо и решительно высказал, Александра охватил стыд и, наклонившись к одному из спутников, он сказал: «Если бы я уже не был Алек­сандром, то стал бы Диогеном». Потом он помог мне подняться, повел с собой и стал приглашать сопро­вождать его в походах. С трудом мне удалось извиться от него.

236

34

ОЛИМПИАДЕ

Не огорчайся, Олимпиада, из-за того, что я ношу потертый плащ и, завидев хлеб, прошу у людей. Это не позор и не должно вызывать подозрение у свобод­ных, как думаешь ты, но прекрасно и вооружает про­тив предрассудков, враждебных человеческой природе.

Эту истину я познал прежде всего не у Антисфена, но от богов и героев, а также от тех, кто обратил Элладу к мудрости, - от Гомера и трагиков, которые говорят, что Гера, супруга Зевса, приняв облик жрицы, стала вести такой образ жизни и «Нимфам, живущим в источниках, добрым и славным богиням, Инаха дще­рям, бога аргосской реки, собирала» милостыню24, а Телеф, сын Геракла, явился в Аргос в гораздо худ­шем виде, чем я: «в лохмотья тело завернув, как нищий, от мороза прячась» 25. Одиссей же Лаэртид воз­вращался домой в разодранном, измазанном в навозе и черном от копоти плаще26. Неужели после всего этого мой вид и мое нищенство тебе все еще кажутся позорными? Разве они не прекрасны и не вызывают восхищения царей и не подобают каждому, кто благо­разумен и стремится к простоте?

Телеф принял такой вид, чтобы вернуть себе здо­ровье; Одиссей, чтобы истребить женихов, так долго бесчинствовавших в его доме. А я, чтобы обрести счастье, являющееся лишь малой частицей блага, к ко­торому стремился Телеф. Моя цель - повергнуть в прах ложные ценности, из-за которых мы терпим над собой так много господ, избежать болезней и базарных сико­фантов, бродить по всей земле под открытым небом свободным человеком, не боясь никаких, даже самых могущественных властелинов. Итак, мать, если я могу успокоить тебя, рассказав, что даже те, кто выше меня, носили жалкие плащи и котомки и просили хлеба у тех, кто ниже их, я благодарен богам. Если же нет, все равно напрасны твои огорчения.

237

35

СОПОЛИДУ

Я пришел в Милет, что в Ионии, и, минуя агору, услышал плохо читавших стихи мальчиков. Подойдя к учителю, спросил: «Почему ты не учишь их играть-на кифаре?» - «Я и сам не умею», - ответил учи­тель. - «Как же так получается, - сказал я. - Тому, что не знаешь, ты но учишь, а грамоте обучаешь, хотя сам еще ей не научился?» Я прошел еще немного и оказался у гимнасия для юношей. Там, в атрии, я увидел юношу, который никак не мог справиться с мя­чом, и, подойдя к надсмотрщику палестры, спросил: «Какой штраф установлен для тех, кто умастился, но в мяч не играет?» - «Обол», - ответил надсмотрщик. «Вот тот юноша, - сказал я, указав на него, - хотя ему не угрожает никакое наказание, играет без всякой охоты».

2 Потом, сняв с себя плащ и взяв скребок, я вышел на середину и намазался маслом. Вскоре прямо ко мне по местному обычаю подошел юноша с очень краси­вым лицом и еще без бороды. Он протянул мне руку, пробуя, насколько я опытен в борьбе. А я, вроде бы застеснявшись, стал притворяться, будто совсем ни­чего не умею. Но как только мне стало угрожать по­ражение, я схватился с ним по всем правилам искус­ства. Вдруг у меня совсем неожиданно «встал конь» (других слов я не рискую употребить, опасаясь оскор­бить почтенное общество), мой партнер смутился и убежал, а я, стоя, довел дело до конца, обойдясь сво­ими средствами.

3 Это заметил надсмотрщик, подбежал и стал бранить меня. «Послушай, - обратился я к нему, - после того как ты разрешил мне бороться по всем правилам, те­перь ты нападаешь на меня? Если бы существовал обы­чай после умащения нюхать чихательный порошок, ты бы возмущался, когда кто-нибудь из умастившихся чихнул в гимнасии? А теперь ты негодуешь, когда у человека, обнявшегося при борьбе с красивым маль­чиком, невольно поднялся член.

4 Не полагаешь ли ты, что наш нос целиком зависит от природы, а вот он всецело находится в нашей

238

власти? Перестань бросаться на входящих! Если хочешь, чтобы ничего подобного не случалось в гимнасии, уби­рай отсюда мальчиков. Ты уверен, что твои инструк­ции в состоянии надеть колодки и оковы на то, что от природы рвется в бой, когда сплетаются в борьбе мужчины с юношами?» Я все это высказал надсмотр­щику, и он удалился, а я, подняв свой плащ и ко­томку, направился к морю.

36

ТИМОМАХУ

Я пришел в Кизик и, проходя по улице, увидел на двери одного дома надпись: «Геракл, Зевса сын, победоносец, здесь живет. Пусть никогда беда в дом этот не войдет» 27. Я остановился, прочел, потом спро­сил прохожего: «Кто здесь живет и откуда он?» Ре­шив, что я расспрашиваю с намерением попросить хлеба он ответил: «Негодный человечишко. Уходи лучше отсюда, Диоген». Тогда, обращаясь к самому себе, я заметил: «Кажется, хозяин из-за этой своей надписи захлопнул перед собой двери собственного дома». Иду я дальше и снова вижу другую дверь точно с такой же ямбической надписью.

2 «А здесь кто живет?» - спросил я. «Грязный мы­тарь», - последовал ответ. «Только у подлецов на две­рях такая надпись или у честных людей тоже?» - по­интересовался я. «Нет, у всех», - ответил прохожий. «Тогда почему, - спросил я, - если это вам приносит пользу, вы не напишите то же самое на городских воротах, а пишете лишь на домах, в которые Геракл не смог бы даже войти? Может быть, городу вы же­лаете зла, а отдельным домам нет? Или общественные беды вас не касаются, а только собственные?» - «Я ни­чего не могу на это тебе ответить, Диоген», - промол­вил он. «А что вы, граждане Кизика, считаете бе­дой?» - «Болезнь, смерть, бедность и тому подоб­ное», - ответил он.

3 «Значит, вы полагаете, что если все это войдет в ваш дом, оно повредит вам, а если не войдет, не повре­дит?» - «Безусловно», - сказал он. «Хорошо, - про­должал я. - Если эти беды не касаются людей, они

239

вредны?» - «Нет, если только затрагивают их», - отве­тил он. «Итак, когда они входят в дом, то затрагивают, а если застигают на агоре, то не затрагивают? Воз­можно, есть некто, кто запрещает трогать вас на агоре, а разрешает настигать только в домах?», - спросил я. «И на это я не могу тебе ничего ответить» - сказал он. А я продолжал спрашивать: «Скажи мне, все это причиняет вам неприятности, когда проникает в дом или поражая вас самих?» - «Когда поражает нас самих», - ответил он.

4 «Тогда почему эти стихи вы пишите на дверях, а не на самих