Часть 8.

заново свое постановление. Если вы соглашаетесь, что эфесцы порочны, тогда я их ненавижу. Разве я не более справедливый законодатель, если благодаря мне будут тысячу раз наказаны и приговорены к денеж­ному штрафу те, кто изгнал из жизни Гераклита за то, что по вине порочных людей он никогда не смо­ется. А денежный штраф - для вас тяжелейшее на­казание. Это ваше изгнание, это ваша смерть.

Вы нанесли мне обиду, лишив того, что дал бог, и к тому же еще незаконно изгоняете. Может быть, мне прежде всего следовало полюбить вас за то, что вы лишили меня возможности веселиться и не пере­стаете преследовать законами и изгнаниями? Впрочем, оставаясь в городе, разве я не нахожусь в ссылке? С кем вместе я развратничаю, в компании с кем уби­ваю, пьянствую, совершаю преступления? Я никого не развращаю, никого не обижаю. Я одинок в городе. В этом моем одиночестве виноваты ваши пороки. Мо­жет быть, рынок ваш делает Гераклита хорошим че­ловеком? Нет, это Гераклит исправляет вас, город. Но вы не хотите никаких исправлений.

А я хочу быть и являюсь законом для других. Но один я не в состоянии обуздывать целый город. Вы удивляетесь, что до сих пор ни разу не видели, как я смеюсь, а я, со своей стороны, дивлюсь, глядя на людей, которые смеются и радуются, свершив безза­кония. Между тем им, виновникам несправедливости, следовало быть печальными. Дайте мне возможность спокойно смеяться и не видеть, как вы отправляетесь в суд, словно на войну, держа язык наизготове, как оружие. Вы направляетесь туда, награбив предвари­тельно денег, изнасиловав женщин, отравив друзей, совершив святотатство, назанимавшись вдосталь свод­ничеством, обманув народ, избив [рабов], запятнав себя множеством преступлений.

Как могу я смеяться, видя, что люди делают все это, не обращая внимания на свою одежду, бороду и головные уборы. Разве я могу смеяться, видя, как жена отравителя держит в объятиях ребенка, как у де­тей отнимают их состояние, как муж лишается его в браке, как насилуют ночью девушку, как гетера, еще не ставшая женщиной, отдается мужчине, как бесстыдный

267

мальчишка, один, становится любовником всего города, как сливки изводят на благовония, как для того, чтобы побольше нажраться на пирах, вставляют два пальца в рот. Могу ли я смеяться при виде без­умных трат на чревоугодие или народа, решающего важнейшие вопросы на сцене театра? И сама добро­детель наполнит мои глаза слезами, если ей предпо­чтут порок.

Может быть, мне смеяться, наблюдая ваши войны, когда вы, несчастные, под предлогом нанесенной вам обиды пятнаете себя убийствами, превращаясь из лю­дей в диких зверей, становясь под музыку флейт и труб чуждыми любой музе. Железо, столь подходящее для плугов и других земледельческих орудий, вы пре­вращаете в орудия убийства и насилия. Вы оскорбля­ете и богов - Афину-воительницу и Ареса, прозван­ного Эниалием. Вы выстраиваете друг против друга фаланги и жаждете, чтобы человек убил человека,

на­казывая как дезертиров тех, кто не запятнал себя убий­ством, и превознося того, кто больше всего пролил крови.

Львы не вооружаются друг против друга, кони не хватаются за мечи. Нельзя увидеть орла, нацепившего доспехи для битвы с орлом. Никто из животных не имеет другого боевого оружия, кроме собственных чле­нов. Для одних оружие - рога, для других - клюв, для третьих - крылья, для четвертых - скорость. Одним помогает большой рост, другим - малый, одним - тол­щина, другим - их умение плавать, многим - храб­рость. Ни одно неразумное животное не испытывает удовольствия от оружия, сохраняя лишь то, что дано ему законом природы. Иначе у людей: чем больше они приобретают, тем больше чувства неуверенности у овладевших.

Для чего вам нужно прекращение войн? Может быть, так вы избавите меня от печали? Но каким об­разом? Разве это не вы грабите землю и город, изде­ваетесь над старостью, уводите женщин, вырываете детей из материнских объятий, оскорбляете супруже­ские узы, превращаете девушек в наложниц, мальчи­ков - в женщин, свободных заключаете в оковы, рас­хищаете храмы богов, уничтожаете памятники героям,

268

воспеваете нечестивые дела и совершаете благодар­ственные жертвоприношения богам за учиненные без­закония?

Разве я могу смеяться, когда в мирное время вы сражаетесь словами, а во время войны решаете споры оружием, мечами уничтожаете справедливость. Гермо-дора изгоняют потому, что он пишет законы, Герак­лита - за нечестие. Для толпы его одиночество - пред­лог для оскорблений. Городские степы стоят как сим­вол человеческой порочности, скрывая ваши беззако­ния, все заперты в домах. Есть еще стены заблужде­ний. Внутри - враги, хотя и сограждане, снаружи - враги-чужеземцы. Кругом враги, друзей - ни одного. Могу ли я смеяться, когда столько врагов? Чужое имущество вы считаете своим, чужих жен - своими, свободных порабощаете, живых пожираете, законы пре­ступаете, преступления освящаете законами, отнимаете силой все, что вам не принадлежит. Законы, которым более всего пристало быть символом справедливости, становятся символом произвола. Если бы они не были такими, вас бы уже ничего не сдерживало в ваших злодеяниях, а сейчас они немного вас обуздывают. Только страх перед наказанием сдерживает вашу жажду преступлений.

Часть вторая1

...Разве это не значит иметь мозги набекрень?! Восхищаться пышностью театров и не почитать кра­соту светил. Ведь в театре, хоть и разукрашенном, нет души, а небо полно богов. Созерцайте же солнце, даю­щее жизнь душе. Пусть вся эта красота не пройдет мимо вас. Наблюдайте также за бегом светил. Вам говорят, что согласны с вами, - не спорьте. Вам го­ворят: «Совершенствуйтесь, не грешите. Закон угро­жает. Берегитесь наказания. Стремитесь к награде за добродетель и только в этом старайтесь одержать по­беду».

Львы не оскверняют себя убийством львов, волки не отравляют волков, кони не вступают в заговор про­тив коней, а слоны не захватывают крепостей, чтобы их разрушить. Звери, живя вместе с нами, становятся

269

ручными, а люди, обращаясь друг с другом, становятся дикими. Братья из мести убивают братьев, отцы под­сыпают яд своим детям, законные сыновья отрубают головы своим родителям, а жены предают мужей [...] и [...] мужья, еще не остыв от любовных объятий, тайно убивают своих жен. Столь же распутные, сколь и нечестные, они заставляют подозревать в преступ­лениях невинных, подобно тому как бесчестный чело­век делает вид, что поступает по справедливости. Всего этого нет у неразумных животных. Слоны несребро­любивы, львы не копят сокровищ, быки не пекут пи­рогов или медовых пряников и не наряжаются в ми­летские ткани волы. У них нет национальных наря­дов. Они не нуждаются в помощи, чтобы нести свой груз. Они не делают, по примеру людей, слугами себе подобных.

Одни из них живут в берлогах, другие - в пещерах, третьи - в чащах, четвертые - на равнинах, пятые - в воде, некоторые - в воздухе. Имея свое определен­ное место, никто не живет в чужой среде2. Когда по­является необходимость, они обрастают густой шер­стью и не страдают ни от холодов, ни от мороза. У них вырастает и панцирь для защиты.

Пастбища в горах и долинах, обильные источники и озера дают им пищу. Именно поэтому они живут, не злоумышляя друг против друга, не убивая, если только их не принуждает к этому человек.

Человек же, по природе существо мирное, ведет себя как свирепый зверь. Люди поднимают мечи на своих отцов, мечи на матерей, мечи на детей, братьев, друзей, сограждан, против одиночества и против толпы, против невинных животных и иноплеменников. На­сытьтесь наконец несправедливостью, чтобы я мог обуздать свой смех или перенес его на поэтов. Я их ненавижу, всех этих гомеров, гесиодов и архилохов. Гомер призывает Музу воспеть ему гнев Ахилла, будто богам интересно прославлять человеческие страсти. Он не постыдился просить деву за наложницу.

Мое целомудрие постыдилось бы этого, превосходя целомудрие Гомера. Он любил женщин и в соответ­ствии с тем, что сам испытал, изукрасил своих героев поэтическим вымыслом, который, напротив, не украсил

270

их, а обезобразил. Из-за женщины убил он Аякса, из-за той же самой Кассандры он заставил убить Ага­мемнона в его собственном доме, а на Итаке - юношей из-за Пенелопы, в Илионе - из-за Елены. Женщины - всегда причина его надругательства над Элладой, а им, несмотря на промахи, еще восхищаются. Его «Илиада» и «Одиссея» - две великие поэмы - посвящены стра­стям двух женщин: одной, которая была увезена си­лой, другой, которая хотела бы этого. Та, которая была похищена, нашла, кажется, своего героя, а другая, если бы ее герой не должен был вот-вот возвратиться, в течение всех десяти лет была готова выйти замуж. Тот, кто не очень хочет, быстро отказывается от задуманного. Отсрочка - всегда плод нерешительности, результат путаницы в голове. Десять лет Одиссей сра­жался в Илионе и столько же примерно времени он наслаждается близостью с женщинами в «Одиссее». У Каллипсо проводит семь лет, у Кирки - один год. Наконец, когда он пресытился, его потянуло к Пене­лопе. Арета была, конечно, мудрее его, так как он и у нее оставался. Я не считаю, что у Одиссея есть ка­кая-нибудь другая мудрость, кроме той, что он любит поесть и поволочиться за женщинами. Во время своих странствий он не столько действует, сколько претер­певает. Во всех этих пакостях виновен, конечно, больше всего Гомер. Ведь это он сам и обманщик Одиссей, и пожиратель народов Агамемнон...

КИНИЧЕСКИЕ ДИАТРИБЫ

ИЗ БЕРЛИНСКОГО ПАПИРУСА № 13041

кол. «...Кому я прикажу судить, тот из вас и будет судьей. И если его решение

IIокажется справедливым, он будет отпущен живым». Тогда один из гимнософистов спросил, смогут ли они добавить [к ответам] свои объяснения. Александр дал утвердительный ответ и спросил первого, как он думает, кого больше числом -живых или мертвых. Тогда [спрошенный] ответил, что живых. «Разве не верно, что число существующих

271

больше числа тех, кого уже нет совсем?» - добавил он. После него Александр спросил следующего, что [больше - земля или море.] 2. «Земля. Ведь и само море находится на земле». Третьего он спросил, какое животное, по его