Часть 2.

утверждение общего характера, то оно в случае его непра­вильности не может быть представлено как возможность. А слова, при которых мы ничего не воспринимаем, кроме звука, суть то, что мы называем абсурдом, бессмыслицей, или нонсенсом. Вот почему, если кто-либо стал бы мне говорить о круглом четырехугольнике, или об акциденциях хлеба в сыре, или о невещественной субстанции, или о сво­бодном субъекте, о свободной воле или о какой бы то ни было свободе, я не сказал бы, что он ошибается, а сказал бы, что его слова не имеют смысла, т. е. что он говорит абсурд.

Выше я сказал (в главе II), что человек превосходит всех остальных животных способностью исследовать при восприятии какой-либо вещи, каковы будут ее последствия и какого эффекта он может достигнуть при ее помощи. Теперь я прибавлю, что другая степень того же превосход­ства состоит в том, что человек может при помощи слов свести найденные им связи к общим правилам, называемым теоремами, или афоризмами, т. е. что он умеет рассуждать или считать не только числа, но и все другие вещи, которые могут быть сложены одна с другой или вычитаемы одна из другой.

Однако это человеческое превосходство связано с проти­воположной привилегией, а именно привилегией абсурдов, которым не подвержено ни одно живое существо, кроме человека. А из людей более всего подвержены им те, кто занимается философией. Очень верно Цицерон

где-то ска­зал, что нет такого абсурда, которого нельзя было бы найти в книгах философов 13. Причина этого очевидна: ни один из них не начинает своих рассуждений с определений, или объяснений, тех имен, которыми они пользуются; этот метод применялся лишь в геометрии, благодаря чему ее заключения стали бесспорными.

Причины абсурдов. 1. Первую причину абсурдных заключений я приписываю отсутствию метода, тому, что философы не начинают своих рассуждений с определений, т. е. с установления значения своих слов, как будто они могли бы составить счет, не зная точного значения числи­тельных один, два и три.

А так как все тела принимаются в расчет по различным соображениям (о чем я уже говорил в предшествующей главе) и так как эти соображения различно названы, то всякий абсурд возникает вследствие смешения или не­подходящего объединения имен в единое утверждение. И вот почему.

2. Вторую причину абсурдных утверждений я пиписы-

33

ваю тому обстоятельству, что имена тел даются их акци­денциям или имена акциденций даются телам, как это делают те, кто говорит, что вера влита или вдунута, между тем как ничто, кроме тела, не может быть влито или вдуну­то во что-нибудь; таковы также утверждения: «протяжение есть тело», «привидения суть духи» и т. п.

Третью причину я приписываю тому обстоятельству, что имена акциденций тел, расположенных вне нас, даются акциденциям наших собственных тел, как это делают те,

кто говорит: «цвет находится в теле», «звук находится

в воздухе» и т. п.

Четвертую причину я приписываю тому обстоятель­ству, что имена тел даются именам или речам, как это делают те, кто говорит: «существуют всеобщие вещи»,

«живое существо есть род или всеобщая вещь» и т. п.

Пятую причину я приписываю тому обстоятельству, что имена акциденций даются именам и речам, как это делают те, кто говорит: «природа вещи есть ее дефиниция»,

«повеление человека есть его воля» и т. п.

6. Шестую причину я вижу в использовании вместо точных слов метафор, троп и других риторических фигур. Хотя в обиходной речи позволительно, например, сказать

«дорога идет или ведет сюда или отсюда», «пословица говорит то или это» (хотя дорога не может ходить, а посло­ вица - говорить), но, когда мы рассуждаем и ищем исти­ну, такие речи недопустимы.

7. Седьмую причину я вижу в именах, ничего не означа­ющих, но заимствованных из схоластики и выученных наизусть, таких, как гипостатический, пресуществление,

вечное-ныне и тому подобные бессмыслицы схоластов.

Тот, кто умеет избегать таких вещей, нелегко впадает в абсурд, если только это не случается в силу пространно­сти какого-нибудь рассуждения, из-за чего можно за­быть то, что было сказано раньше. Ибо все люди рассужда­ют от природы одинаково и хорошо, когда у них хорошие принципы. В самом деле, кто же столь глуп, чтобы сделать ошибку в геометрии и еще настаивать на ней, когда другой обнаруживает ее.

Научное знание. Отсюда очевидно, что способность к рассуждению не есть нечто врожденное, подобно ощуще­нию и памяти, или же нечто приобретенное одним лишь опытом, подобно благоразумию, а достигается прилежани­ем; во-первых - подходящим употреблением имен, во? вторых - усвоением хорошего и правильного метода, кото­рый состоит в продвижении вперед от элементов, каковыми

34

являются имена, к суждениям, образованным путем соеди­нения имен между собой, и отсюда к силлогизмам, которые суть связи одного суждения с другим, пока мы доходим до знания всех связей имен, относящихся к интересующей нас теме; именно это и называют люди научным знанием. Между тем как ощущение и память дают нам лишь знание факта, являющегося вещью прошлой и непреложной, наука есть знание связей и зависимостей фактов. Благодаря такому знанию, исходя из того, что мы можем сделать в данный момент, мы знаем, как сделать что-нибудь отлич­ное от этого или сходное с этим в иное время, если таково будет наше желание. Потому что когда мы видим, по каким причинам и каким образом

что-либо совершается, то, если подобные причины попадают в сферу нашего воздействия, мы знаем уже, как их можно заставить произвести подоб­ные же следствия.

Дети поэтому вовсе не одарены способностью к рассуж­дению до тех пор, пока они не получили способности речи; тем не менее они называются разумными созданиями в силу очевидной возможности обладать способностью к рассуждению в будущем. А что касается большинства людей, то хотя они и обладают некоторой способностью к рассуждению, например до известной степени при счете, однако они обладают ею в такой малой степени, что она приносит им мало пользы в повседневной жизни. И если в повседневной жизни одни лучше, другие хуже справля­ются со своими делами, то это зависит от различия их опыта, быстроты памяти, различного направления их склонностей, а особенно от удачи и неудачи и ошибок одних в отношении других. Когда же речь идет о науке или об определенных правилах действий, то эти люди настолько далеки от них, что не знают, что это такое. Геометрию они принимают за колдовство. А что касается других наук, то те, кто не обучался их основам и не достиг некоторого успеха так, чтобы видеть, как эти науки получились и как они возникли, подобны в этом отношении детям, которые, не имея представления о рождении, верят рассказам бабу­шек, что их братья и сестры не родились, а были найдены в огороде.

Тем не менее те, кто не обладает никаким научным знанием, находятся в лучшем и более достойном положе­нии со своим природным благоразумием, чем люди, кото­рые вследствие собственного неправильного рассуждения или доверия к тем, кто неправильно рассуждает, приходят к неправильным и абсурдным общим правилам. Ибо незна-

35

ние причин и правил не так отделяет людей от достижения их целей, как приверженность к ложным правилам и при­нятие ими причины того, к чему они стремятся, того, что является причиной не этого, а скорее чего-то противопо­ложного.

Заключаем. Свет человеческого ума - это вразумитель­ные слова, однако предварительно очищенные от всякой двусмысленности точными определениями. Рассуждение есть шаг, рост знания - путь, а благоденствие человече­ского рода - цель. Метафоры же и бессмысленные и двус­мысленные слова, напротив, суть что-то вроде ignes fatui , и рассуждать с их помощью - значит бродить среди бес­численных нелепостей. Результат, к которому они приво­дят, есть разногласие и возмущение или презрение.

Благоразумие и мудрость, их различие. Если богатый опыт есть благоразумие, то богатство знания есть мудрость. Ибо хотя мы обычно обозначаем именем «мудрость» и то и другое, однако римляне видели различие между pru-dentia и sapientia, приписывая первое свойство опыту, а второе - знанию. Чтобы сделать более ясной разницу между этими свойствами, приведем следующий пример. Предположим, что один человек обладает природной спо­собностью и ловкостью в применении своего оружия, а другой сверх этой ловкости приобрел знание того, как он может ранить противника или быть раненным им при всяком возможном положении и способе защиты. Спо­собность первого будет относиться к способности второго, как благоразумие к мудрости: обе эти способности полезны, но вторая - непогрешима. Тот же, кто, доверившись лишь авторитету книг, слепо следует за слепым, подобен челове­ку, доверившемуся ложным правилам учителя фехтования: он самонадеянно отваживается выступать против врага, который либо убьет, либо посрамит его.

Признаки научного знания. Некоторые из признаков научного знания достоверны и безошибочны, другие не­достоверны. Достоверны, когда тот, кто претендует на обладание званием какой-либо вещи, сам способен учить этому, т. е. вразумительно доказать другому правильность своего притязания. Недостоверны, когда лишь некоторые частные явления соответствуют его претензии и вследствие многих случайностей оказываются такими, какими, по его утверждению, они должны быть. Признаки благоразумия все недостоверны, ибо невозможно замечать путем опыта и запоминать все обстоятельства, которые могут изменить успех. Но признаком безрассудства, презрительно называе-

36

мого педантизмом, является то, что человек, не имеющий в каком-либо деле безошибочного знания, необходимого для успеха в этом деле, отказывается от собственной при­родной способности суждения и руководствуется общими сентенциями, вычитанными у писателей и подтвержденны­ми многочисленными исключениями. И даже среди тех людей, которые на совещаниях по государственным вопро­сам любят показать свою начитанность в политике и исто­рии, весьма немногие делают это в своих домашних делах, где затрагиваются их частные интересы, ибо они доста­точн