Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






назад содержание далее

Часть 6.

Глава 5. Реализм и релятивизм 117

начинал с математики и, подобно очень многим философам науки, постоянно имел перед собой математическую физику в качестве типичной науки, Лакатос столь мало значения придает наблюдению. «Если ученый (или математик) имеет позитивную эвристику, - пишет Лакатос, - он отказывается углубляться в наблюдения». Столкнувшись с проблемой, он «ляжет на кушетку, закроет глаза и забудет обо всех данных». Если что и разрушит его программу, так это не аномальные данные наблюдения, а появление лучшей, более плодотворной программы. Кроме того, его программа может стать инертной и выродиться. Это проявится в ее неспособности давать новые предсказания, разрабатывать вспомогательные гипотезы, превращать аномальные факты в подтверждающие в процессе защиты своего центрального ядра. Это означает, что ее «позитивная эвристика» утратила свою прежнюю силу, а вместе с ней утратило силу и ее оправдание как исследовательской программы. Однако, добавляет Лакатос, мы не можем быть абсолютно уверенными в том, что это «вырождение» не окажется лишь промежуточным этапом - как это было, если воспользоваться нелакатовским примером, в случае дарвиновской теории естественного отбора.

Лакатос прочитал Поппера в тюремном лагере и (марксистская) пелена спала с его глаз. Отношения между Фейерабендом и Поппером не столь простые. В своих поздних произведениях Фейерабенд ясно дает понять, что ему не нравится, когда его называют бывшим (или нео-) попперианцем. Однако в работе «Как быть хорошим эмпиристом» (1963) он без колебаний заявляет, что его «общее мировоззрение» имеет своим источником идеи Поппера и философа-физика Дэвида Бома 14. Его ранние труды - большая их часть наряду с недавними статьями опубликована в его «Философских работах» (1981) - снискали Фейерабенду прочную репутацию философа науки, склонного мыслить в историческом ключе и углубляться в детали научного познания. Он отстаивал два принципа: принцип реализма против позитивизма или инструментализма и принцип пролиферации против куновской идеи о том, что наука развивается благодаря своей верности единственной парадигме. Реализм он связывает с проверяемостью; реалист всегда предвидит возможность того, что данные наших наблюдений могут оказаться ошибочными, однако эта возможность отрицается, если в качестве отправной точки берется чувственное данное или некоторое соединение чувственных данных. И наши теории также могут быть ошибочными, хотя с инструменталистской точки зрения это невозможно. Понятие пролиферации, как неизменно настаивает Фейерабенд, он почерпнул из очерка Дж.С.Милля «О свободе». Наука процветает, утверждает он, когда в ней сосуществует множество разных гипотез; ее склонность затвердевать в догму, трактовать как «аномальные» взгляды, альтернативные общепринятым, создает условия, препятствующие научному прогрессу. История науки знает немало случаев, когда именно пренебрегае-мая идея в конечном счете оказывалась плодотворной.

118 Джон Пассмор. Современные философы

Едва ли покажется удивительным то, что раннего Фейерабенда прочитывали как инакомыслящего попперианца или, в крайнем случае, как рес-петабельного философа науки с немного неортодоксальными взглядами. Поздний Фейерабенд, напротив, в глазах всех приобрел дурную репутацию - эта оценка в какой-то мере бросала тень и на его ранние работы. Началом этого внезапного изменения послужила его работа «Против методологического принуждения» ('Against Method', 1975), первоначально задуманная как открытое письмо «другу и соратнику-анархисту» Лакатосу. В более поздней работе «Наука в свободном обществе» (1978) он развивает свои идеи далее, в основном в виде беспримерно длинных и едких ответных замечаний критикам. В статье, подготовленной им для второго тома его «Философских работ» и озаглавленной «Исторические предпосылки: некоторые наблюдения об упадке философии науки», он объединил эти новые идеи как защиту «демократического релятивизма».

Его крайне уклончивые рассуждения - он обучался актерскому мастерству и любит надевать маски, если это в интересах разыгрываемой драмы - можно приблизительно суммировать в виде двух тезисов. Согласно первому, всякий раз, когда кто-то пытается рассматривать какую-либо процедуру в качестве метода, принятие которого необходимо для прогресса науки -даже процедуру «все сойдет» ('anything goes'), связываемую с его, Фейерабенда, именем, - всегда можно указать обстоятельства, при которых принятие этого метода не является наилучшим выбором. «...[Н]е существует правила - сколь бы правдоподобным и эпистемологически обоснованным оно ни казалось, - заявляет он в работе «Против методологического принуждения», - которое в то или иное время не было бы нарушено», и это происходит не из-за недостаточного знания или невнимательности, а потому что такие нарушения «абсолютно необходимы для развития знания». Поэтому в какие-то периоды времени «вполне допустимо вводить, разрабатывать и защищать гипотезы ad hoc, гипотезы, противоречащие хорошо обоснованным и общепризнанным экспериментальным результатам» * и т.д. - здесь ссылка на попперовские тезисы очевидна. Лакатос, полагает Фейерабенд, по сути, пришел к такому же выводу, хотя он не вполне готов это признать. Ибо Лакатос не привел серьезных формальных оснований для перехода от одной исследовательской программы к другой. То, что представляется вырождающейся программой, как он признает, на деле может оказаться прогрессивной программой. Поскольку Лакатос полагает, что предоставляющие субсидии учреждения, редакции и им подобные органы имеют право пренебрегать вырождающимися программами, благоразумие, безусловно, может диктовать ученому серьезные основания для перехода в другую программу. По мнению же Фейерабенда, это не может считаться рациональным.

* Фейрабенд П. Против методологического принуждения // В кн.: Избранные труды по методологии науки. М., Прогресс, 1986. С. 153-154.

l

Глава 5. Реализм и релятивизм 119

У Фейерабенда есть еще более глубокие основания для несогласия с Ла-катосом, и именно в этом пункте Фейерабенд наиболее резко отделяет себя от респектабельных философов науки. Лакатос, утверждает он, просто исходит из предположения о том, что наука есть наилучший путь к пониманию мира и его управлению. Фейерабенд же считает, что наука стала неким «истеблишментом». Ни один «демократический релятивист» не может принять той точки зрения, что какая-то конкретная традиция, будь то научная или любая другая, имеет такой авторитет и в такой степени, как это старается приписать себе наука. По его словам, его главная задача состоит в том, чтобы устранить препятствия, которые интеллектуалы и ученые «создают для традиций, отличных от их собственной»; так - сошлемся здесь на его излюбленный пример - «научная медицина» ставит препятствия на пути «альтернативной медицины». Поппер, признает он, также утверждал, что не существует такой вещи, как научный метод. Но у него и его последователей то, что в лучшем случае является набором советов, которые иногда полезно учитывать, превращается в закосневший набор необходимых условий «рациональности». Фейерабенд приходит к мысли, что витгенштейновская «языковая игра» в целом позволяет больше объяснить, нежели учение о предположениях и опровержениях, которое, как и первая, применимо к широкому кругу традиций с присущими им методами разрешения проблем. Что касается философии науки в целом, то «почти каждый журнал по философии науки имеет дело с проблемами, которые не представляют интереса ни для кого, кроме небольшой компании страдающих аутизмом индивидов». От Фейерабенда иногда отмахиваются как от шута-шарлатана. Однако, когда он надевает маску шута, это всегда в целях раскрытия того, что он считает трагедией.

Еще одним философом науки, интересующимся историей, является Мэри Хессе, на которую часто ссылаются социологи науки. Своей книгой «Структура научного вывода» (1974) она вносит вклад в спор по поводу связи между предложениями наблюдения и надежностью гипотез, предлагая способ, благодаря которому множество недостоверных по отдельности предложений наблюдения вместе могут придавать гипотезе надежность. Однако в ее исторических работах подчеркивается важность аналогии, метафоры и воображения для развития науки, хотя ни один их этих приемов несводим к какому-либо методу. В статьях, собранных в сборнике под названием «Революции и реконструкции в философии науки» (1980), она говорит о связи ее идей с «исторически ориентированными» работами Куна, Фейерабенда и Тулмина, а также с эпистемологией Куайна и еще раньше Дюгема, который стал центральной фигурой в современной философии науки 15. Кроме того, ей есть что сказать (и немало) о Хабермасе и герменевтике Гадамера - так же, как Патнэм часто ссылается, не всегда, правда, с должной учтивостью, на Фуко, Апеля и Аль-тюссера. Это не удивительно: критика сциентизма давно стала особенностью континентальной философии.

120 Джон Пассмор. Современные философы

Поражает степень сходства между Патнэмом и Хессе - не прогладывается ли в этом дух времени? - при том, что Патнэм не упоминает Хессе, а у нее есть ссылки только на его более ранний реализм. И тот и другая резко критикуют наивный реализм, представление об универсальном научном языке (физикализм в частности) и корреспондентную теорию истины. Хессе особое значение придает дюгемовско-куайновскому понятию «неполной детерминированности теории эмпирическими данными», тому факту, что всегда имеется «неопределенное количество теорий, которые более чем удовлетворительно соответствуют фактам наблюдения». По сути, Куайн, этот непоколебимый защитник науки, служит сегодня своего рода арсеналом средств для тех, кто желает либо открыто нападать на науку, либо хотя бы подрезать ей крылья - немного это напоминает то, как в XVI и XVII вв. доводы искренних защитников христианского учения порой с энтузиазмом подхватывались его критиками, когда эти доводы принимали форму утверждения о том, что христианское учение основывается на вере, а не на рациональном доказательстве. И критику Поппером индукции, и учение Куайна о неопределенности перевода использовали для демонстрации того, что, с позиции рациональности или истины, научные теории не находятся в более надежном положении по сравнению с любым другим творением воображения. Их протесты против такого истолкования отметались в сторону как новая форма фидеизма, в котором вместо Бога фигурирует наука.

Защитники науки, как правило, отвечают, что научные теории имеют особые преимущества перед своими соперниками. Хессе приписывает таким защитникам признание «принципа конвергенции», который гласит, что «аккумулирующиеся данные при условии их согласованности в конечном счете сводятся в истинную теорию». Это не работает, утверждает она, по двум причинам. Первая причина, которой придают большое значение современные социологи знания, состоит в том, что при описании данных в предложениях наблюдения должны использоваться классифицирующие описательные предикаты. А «естественные виды», на которые ссылаются в такого рода описаниях, никоим образом не являются чем-то «данным»; ученые классифицируют в соответствии с теорией, которую они считают правильной. Как утверждал Патнэм в своих антиреалистических работах, предметы сами не возвещают о своей принадлежности к определенному виду. (Эта дюгемовская мысль о «теоретической нагруженности» всех данных наблюдения является центральной в современных разновидностях релятивизма, как умеренных, так и крайних, хотя она формулировалась не с этой целью и не по этой причине к ней прибегали Поппер, Куайн или Хэнсон.)16

Это что касается «аккумулируемых данных». Вторая проблема связана с «условиями согласованности» - простотой, непротиворечивостью и т.п. Что является их источником? Почему нам следует принимать их как достоинства? Их часто называют «логически необходимыми». В действительности, заме-

Глава 5. Реализм и релятивизм 121

чает в ответ Хессе, любое из этих условий или уже нарушалось ранее наукой, или может быть нарушено в будущем.

Конечно, мы, естественно, возражаем, что науке действительно свойственна конвергенция. Поражает то, в какой степени, по сравнению с философами и обществоведами, согласны между собой естествоиспытатели. Это, по мнению Хессе, является инструментальной конвергенцией; наука предоставляет нам больший контроль благодаря своему методу построения теорий. Конвергенция, добавляет она, «в лучшем случае влечет за собой рост аппроксимированности законов нижнего уровня и предсказаний к проверяемым в последующем данным», но даже тогда она ограничивается тем, что охватывает лишь фрагмент вселенной - как пространственный, так и временной. Не существует «никакой конвергеции к идеальному концептуальному языку». По сути, «ни об одной эмпирической теории на любом этапе развития нельзя сказать, что она эмпирически истинна в строго пропозициональном смысле». Поэтому, когда философы обращаются к науке, они обращаются за общими теориями о мире, за космологиями, но именно здесь претензии науки наиболее необоснованны и именно здесь ученые скорее всего ошибаются. Когда же к науке обращаются инженеры, они обращаются за тем, в чем она наиболее сильна.

Хессе не считает себя скептиком и определенно не считает себя идеалистом. В своей работе «Разумные основания и оценка в истории науки» (1973) она резко критикует тех своих коллег-историков, которые отрицают четкое различие между «новой наукой» XVII в. и сосуществующей параллельно с ней магической алхимией. По ее мнению, наука есть нечто другое; в XVII в., «как мы можем видеть, новая форма рациональности начинает отмежевываться от традиционных способов мышления». Полный релятивизм, добавляет она, сделал бы невозможным саму историю, поскольку «она должна опираться на общепринятый вид научной практики». В работе «Истина и рост научного знания» (1976) Хессе задается вопросом о том, не имеет ли ее долгая защита тесной связи между историей и философией науки «неприятных следствий». Историк вполне справедливо ставит вопрос о том, почему при неопределимости теорий фактами ученый тем не менее предпочитают одну теорию другой. Признавая невозможность чисто формального ответа на этот вопрос, историк, по мнению Хессе, может предложить социальное или политическое объяснение. Однако все еще остается чисто философская задача «анализа природы наших концепций истины и рациональности и налагаемых ими органичений».

Еще один вопрос беспокоит Хессе. Начиная с Дюгема, философы не раз пытались протестовать против того, чтобы опираться на науку в ее наиболее умозрительных космологических построениях как на единственную правильную картину мира, и, что характерно, таким образом они надеялись «оставить место» для чего-то другого - будь то религия, искусство, метафизика

122 Джон Пассмор. Современные философы

или социология, претензии которой на научность часто оспаривались. Это можно отчетливо видеть как у Дюгема, так и у Патнэма; и сама Хессе, конечно же, не исключение. Однако это ставит перед ней проблему. Отказ от наивного реализма в отношении космологических теорий означает, говорит она, что «больше не может быть какого-либо прямого противоречия между описаниями внешнего мира, предлагаемыми наукой и теологией». Поскольку теология представляет собой другую теорию, ее «факты», естественно, являются другими. Но каков же сегодня статус учений о творении и провидении, занимающих центральной место в христианстве, которому Хессе сохраняет верность? Согласно ее общей позиции, они должны быть идеологическими в том же самом смысле, в каком являются идеологическими, как она утверждает в работе «Истина и ценность в социальных науках» (1978), «всеобъемлющие теории в науках о человеке», - они включают в себя оценки, для которых факты могут служить ограничением, но которые не определяются фактами.

По сути, в манере Эмиля Дюркгейма - который, наряду с Марксом и Максом Вебером, составляет сегодня главную точку соприкосновения философии и социологии - она предлагает отнести как религиозные, так и научные космологии к категории «коллективных представлений». Они являются системами символов, «определяющими место человеческих обществ в природном мире». В этом пункте, признает она, «угроза релятивизма становится особенно опасной». Ибо «ни научные реалисты, ни абсолютисты в морали, ни верующие» не готовы признать, что их теории - это просто продукт социальной необходимости.

В случае науки, полагает Хессе, относительность ее концептуальных каркасов не имеет серьезного значения; допущение о существовании некоторого рода безотносительной истины является «пустым» с точки зрения достижений науки - «реального достижения приблизительной истины в прагматических контекстах». Однако в идеологическом отношении оно является далеко не пустым. На практике принимаемые нами решения «зависят от (наших) убеждений в отношении содержания действительных концептуальных каркасов, какими бы исторически относительными эти последние ни казались». Хессе оставляет нерешенной проблему о том, «как обосновать идеологию»; она претендует лишь на доказательство того, что если она права, то вопрос о возможности такого обоснования «не могут больше» предрешать никакие монополистические когнитивные претензии на научную космологию». Стало быть, тот факт, что идеологии не могут быть обоснованы с помощью некоторого «научного метода», вовсе не доказывает, что они вообще не могут быть обоснованы. Хессе с надеждой смотрит в сторону герменевтики, хотя едва ли разъясняет, какое именно, согласно ее ожиданиям, спасение должно прийти оттуда.

Ричард Рорти смотрит в том же направлении, но с несколько иной конечной целью и как философ, когда-то работавший в самом сердце профес-

Глава 5'. Реализм и релятивизм 123

сиональной англо-американской философии. Его антология «Лингвистический поворот» (1967) демонстрирует совершенное знание им лингвистического философствования того времени во всех его формах. Однако его большое введение к этой антологии уже дает знать о тех критических темах, которые более полно будут развиты им в статьях 1972-1980 гг., в итоге опубликованных в виде сборника «Последствия прагматизма» (1982), и в его основной работе «Философия и зеркало природы» (1980).

В этих работах он обсуждает почти всех тех философов, о которых шла речь в этом эпилоге - заметное исключение составляют, пожалуй, Поппер и Дэвид Льюис, - и при этом никого не принимает полностью, но и очень редко отвергает кого-либо с откровенной враждебностью. Исключением в этом отношении являются Крипке и Даммит: Крипке как реалист, а Дам-мит - потому что строит надежды относительно философии, которая будет иметь черты куновской «нормальной науки». Если не учитывать этих реакционеров, то, по мнению Рорти, развитие философии идет в совершенно противоположном направлении - от реализма и от концепции научной, по крайней мере в идеале, философии17. По его мнению, это верно как в отношении Куайна, Селларса, Дэвидсона, так и в отношении позднего Витгенштейна, Хайдеггера и Гадамера, хотя американские философы не осознают, что идут в этом направлении.

Селларс, говорит Рорти, разрушил «миф данного», хотя он все еще, ошибочно, сохранял верность аналитическим высказываниям; Куайн разрушил аналитическое, а вместе с ним и различие между фактическим и концептуальным, хотя он все еще, ошибочно, придерживался идеи данного; Дэвидсон под влиянием Куайна освободил нас от той идеи, что отдельно от эмпирических теорий существуют «концептуальные каркасы». Тем самым данные философы исключили и возможность создания научной философии - не важно, пытаются ли строить мир на основе «данного», или взяв за отправную точку бесспорные аналитические истины, или стремясь установить, каким должен быть наш «концептуальный каркас», или посредством «анализа понятий».

Бросая взгляд назад на рассказанную мной историю, вполне можно прийти к выводу, что философия сегодня возвратилась туда, где она была на рубеже столетий, когда в ней шла борьба между реализмом и идеализмом. Рорти с этим не согласен. Новый антиреализм, утверждает он, очень отличается от старого идеализма; тогда борьба между идеализмом и реализмом происходила по поводу того, что считать единственно истинной картиной мира. Новый антиреализм, напротив, отбрасывает в сторону любой такой проект как неосуществимый в принципе. От таких идеалистов, как Гегель, от Хайдеггера Рорти воспринимает не философскую систему, а идею, как он говорит, «темпорализаци реальности», с сопутствующим ей учением о том, что пытаться смотреть на мир sub specie aeternitatis *- значит брать на себя без-* С точки зрения вечности (лат.). - Прим. пер.

124 Джон Пассмор. Современные философы

надежную задачу. По сути, если «реализм» означает лишь то, что большинство наших мнений и убеждений истинно - в противоположность идеалистическому учению о том, что они лишь «видимость» абсолютной истины, - то Рорти готов называть себя реалистом. Ибо, по его мнению, Куайн и Дэвидсон показали, что, не будь это так, мы не могли бы обучаться языку или переводить с одного языка на другой.

Кто-то мог бы сделать из нашей истории более общий вывод о том, что в философии все еще не имеет места прогресс-в том смысле, в каком он имеет место в науке. Если под «прогрессом» понимать приближение к решению тех проблем, которые, начиная с XVII в. и далее, считались «великими», то Рорти с этим бы согласился. (Выражение «начиная с XVII в. и далее» принадлежит Рорти; тут вполне можно было бы возразить, что, по крайней мере, некоторые из этих «великих проблем» появляются уже в диалогах Платона «Те-атет», «Парменид» и «Софист». Это немаловажно для исторически ориентированного рассуждения Рорти). Но прогресс имел место, продолжил бы Рорти, поскольку сегодня мы понимаем, что можем избавиться от этих «великих проблем», не «решив» их, а отбросив в сторону как псевдопроблемы, порожденные тем, что мы исходим из определенной картины знания. Если мы начинаем с допущения о том, что имеется сущность под названием «сознание» и еще одна сущность под названием «мир», о котором сознание «обладает знанием» благодаря привилегированному доступу к совокупности репрезентаций, отображающих мир, то мы сразу же автоматически оказываемся перед этими проблемами, которые составляют «Философию» - это слово Рорти пишет с заглавной буквы, чтобы подчеркнуть его официальный статус.

Кроме того, мы с готовностью принимаем учение, за которое, согласно Рорти, несут ответственность Кант и неокантианцы и согласно которому философы имеют исключительные познания в предмете под названием «эпистемология». Этот предмет разъясняет, что есть «знание». И именно он придает «Философии», как затем предполагается, определенное верховенство в культуре, поскольку любой другой вид исследования должен обращаться к философии за удостоверением в том, что полученное им знание является «подлинным». Таким образом, «научная философия» есть эпистемология, которую иногда отождествляют с философией науки. Ситуация незначительно улучшится, утверждает Рорти, если ментальные репрезентации (идеи) заменить лингвистическими (словами или предложениями); большинство старых проблем вновь всплывет 18.

Если что-то и необходимо, так это, скорее, хорошая «чистка» в витгенш-тейновском духе. В позднем Витгенштейне Рорти видит сатирика, разрушающего «Философию», включающую и свой собственный «Трактат», и тем самым помогающего философам скинуть с себя образы, которые держали их в своем плену. Освободившись от этих образов, они поймут всю абсурдность идеала научной философии. Витгенштейн, очищающий от претензий «Фи-

Глава 5. Реализм и релятивизм 125

лософии», стоит рядом с Ницше или Хайдеггером, а не с Кантом или Расселом. Он не предлагает решения «великих проблем» - по крайней мере, это не в его духе. Скорее, он убеждает нас отбросить их - так же, как в XVII в. многие философы отбросили теологию вместо того, чтобы пытаться предложить новые решения известным теологическим проблемам или шаг за шагом скрупулезно разбирать теологические аргументы.

Что же в таком случае философии останется делать, когда она поймет, как освободить себя от «Философии»? Рорти с нескрываемой ностальгией смотрит в прошлое, в те дни, когда Дьюи и Сантаяна - в особенности первый - были центром американской культуры. Профессионализация философии, имеющая под собой ту ложную идею, что философия должна подражать науке, привела в итоге к тому, говорит он, что ведущими фигурами в культуре теперь являются литературные критики, об интеллектуальных особенностях которых - об их склонности хвастаться знакомством с известными людьми, уклончиво намекать, неточно высказываться, использовать искаженную лексику - он говорит с известной долей благосклонности, что удивляет многих. В глазах Рорти Дьюи совершил одну серьезную ошибку - он написал книгу «Опыт и природа», в которой провозгласил новую метафизику. В отличие от Рорти, Дьюи не вполне был готов отказаться от старого платоновского различия между поэтом (мудрецом) и философом. Но когда он писал об искусстве, науке, морали, культуре, политике, обществе, образовании, он понимал, какой должна быть философия.

Предметом гордости для «Философов», который не присущ многим писателям, чтимым Рорти, является строго логичное рассуждение. «Философы» привыкли считать, что полемическая аргументация, в чем-то напоминающая аргументацию юристов, имеет для философии такое же значение, какое имеет для науки эксперимент; они изыскивают себе учеников, одаренных в этом отношении, и стараются развить в них эти способности. Настоящая задача философии, согласно Рорти, совсем другая - вести непрекращающийся разговор. (Феминистские критики философии - примером ее служат философы, собранные Меррил Хинтикка и Сандрой Хардинг в сборнике «Открытие реальности» (1983), - выдвигают сходные доводы против аргумента-тивного метода, добавляя к тому же, что он является специфически мужским приемом.) В основе аргументативной концепции философии, продолжает Рорти, лежит положение о том, что «Философия» может посредством аргументации установить эпистемологические основания, критерии, правила, которые имеют силу для всего находящегося вне философии. Но фактически самое большее, что может философ-эпистемолог, - это исследовать правила, критерии, которые используются в конкретной форме деятельности, и парадигмы, на которых эта форма деятельности зиждется, когда находится на куновской «нормальной» стадии развития.

Это, впрочем, далеко не главная задача философии. Более важный ин-

L

126 Джон Пассмор. Современные философы

терес для нее составляет «назидание», нежели анализ, аномальное, нежели нормальное, испробование новых способов видения вещей. «Назидание» здесь означает что-то вроде «содействия чьему-либо образованию», чьему-либо Bildung *. Именно в этом пункте Рорти обращается к герменевтике 19. Последнюю не следует считать новой эпистемологией, связывая ее, в духе Дильтея, с социальными, в отличие от физических, науками. Скорее, это попытка, в духе Гадамера, заполнить лакуну в культуре, образовавшуюся в результате смерти эпистемологии, заполнить посредством создания теории понимания, изучающей, какими способами оплодотворяется традицией наша способность понимания. В сходном смысле наука когда-то заполнила лакуну, возникшую из-за смерти теологии.

Где в этой картине располагается понятие истины? В «Последствиях прагматизма» и особенно в предисловии к этому сборнику более ясно видно, в какой мере Рорти собирается восстанавливать с своих правах прагматизм. (Исключительно распространенное явление - эта склонность американских философов переходить в прагматизм по мере того, как они становятся старше.) Более того, прагматизм, который он разделяет, - это не прагматизм Пирса, относительно строгий и венчающийся понятием идеальной истины, а скорее намного более «назидательный» прагматизм Джеймса и Дьюи. К предупреждению Гегеля: «Философия должна остерегаться быть назидательной» в наши дни все меньше и меньше прислушиваются. Истина, по словам Рорти, подобна добродетели, и мы не можем надеяться создать о ней представляющую интерес общую теорию. Существует много разных похвальных, с моральной точки зрения, поступков. Однако из-за их разнообразия очень мала вероятность того, что у них есть какие-либо общие черты. Сходным образом, имеется немало утверждений, которые похвально, с моральной точки зрения, высказывать. Но в равной мере крайне мала вероятность того, говорит Рорти, что они обладают некоторым общим свойством - «истиной».

Таким образом, он готов принять предложенное Уильямом Джеймсом определение истины: это «имя для всего того, что оказывается благом в качестве верования, и само благо, также неопределенным объяснимым причинам». Естественно возникающий вопрос о том, является ли само это утверждение истинным, по мнению Рорти, не имеет отношения ни к значению слова «истинный», «ни к требованиям адекватной философии языка, ни к тому, схватываются ли «интуиции нашей культуры» в «лозунгах» прагматистов. Скорее, это вопрос о том, «стоит ли стремиться к постфилософской культуре». Рорти, как может показаться, испытывает некоторые остаточные сомнения в этом вопросе - видимо, это не удивительно, когда сравниваешь социополитические результаты деятельности тех, кто превозносил, и тех, кто осуждал идеал «научной философии», будь то поэты или философы.

I

Примечания 127

ПРИМЕЧАНИЯ

Сокращения

AJP Australasian Journal of Philosophy

APQ American Philosophical Quarterly

BJPS British Journal for the Philosophy of Science

JP Journal of Philosophy

JSL Journal of Symbolic Logic

PAS Proceedings of the Aristitelian Society

PASS Proceedings of the Aristotolian Society, Supplementary Volume

РВА Proceedings of the British Academy

PQ Philosophical Quarterly

PR Philosophical Review

RIP Revue Internationale de Philosophie

RM Review of Metaphysics

TLS Times Literary Supplement

N.B. При современной издательской практике часто не совпадают даты официального и реального опубликования или даты выхода английского и американского изданий, не говоря уже о датах, когда статья была представлена (или выслана) и когда она была опубликована. В целом я старался указывать дату первого опубликованного издания (как она указана в этом издании), но я мог иногда ошибиться на год или даже более. Если мной указано, что кто-то напечал ответ на книгу или статью, которая, согласно приведенной дате, опубликована уже после данного ответа, это необязательно является ошибкой.

Глава 1

1 Полезным введением в современную философию в целом является книга под редакцией Т.Хондриха и М.Бёрниита «Философия как она есть» (Philosophy as It Is. I T.Honderich, M.Burnyeat (eds.), 1979), содержащая подборку статей и выдержки из книг с предваряющими вводными замечаниями. «Философия в двадцатом веке» А.Дж.Айера (Ayer A.J. Philosophy in the Twentieth Century, 1982) - это история, написанная в полемическом духе; здесь Айер дискутирует со своими предшественниками и современниками. Более полное рассмотрение некоторых философов, о которых пойдет речь в моей книге, дается во втором томе «Главных направлений современной философии» В. Штегмюллера (Siegm?ller W. Hauptstromungen der Gegenwarts-Philosophie. V. 2,1975). Особенно хорошо в нем излагается логика и семантика, а также содержится обширное исследование совре-

128 Джон Пассмор. Современные философы

менных направлений развития науки. «Главные течения в философии» П.Рикера (P.Ricoeur. Main Trends in Philosophy) является изданием ЮНЕСКО, по существу, подготовленным многими авторами и опубликованным отдельной книгой в 1979 г., хотя работа над ним закончилась около 1970 г. Тома под названием «Современная философия: новый обзор» (Contemporary Philosophy: A New Survey. 1981) изданы под эгидой Международного института философии и подобно предыдущим книгам - «Философии в середине столетия» (Philosophy in Mid-Century, 1958) и «Современной философии» (Contemporary Philosophy, 1968) - содержат критический обзор новой философии в самых разнообразных областях. Книга А.Р. Лейси «Современная философия» (Lacey A.R. Modern Philosophy, 1982) представляет собой систематическое введение в центральные проблемы современной британской философии. См. также: Contemporary Analytic and Linguistic Philosophies I E.D. Klemke (ed.), 1983. Название книги Дж. Р. Бёрра «Справочник по мировой философии с 1945 года» (Burr J.R. Handbook of World Philosophy Since 1945,1980) точно описывает ее содержание. Она является полезным введением в восточную и африканскую философию.

2 Одной из многих периферийных областей, которые я оставляю здесь без описания, является философия религии. См.: Contemporary Philosophy of Religion I S.Cahn, D.Shatz (eds.), 1982 (с библиографией по 1965-1980 гг.) и в последующем Mackie J.L. The Miracle of Theism, 1982. Об этике в целом см.: Hudson W.D. A Century of Moral Philosophy, 1980. Хотя Хеар в книге «Моральное мышление» (Hare R. M. Moral Thinking, 1981, имеется библиография) все еще подчеркивает, что философия морали является философской логикой, ее содержание он усматривает в усовершенствованном варианте утилитаризма. О добродетели см., к примеру: Wallace J. Virtues and Vices, 1978; Foot P. Virtues and Vices, 1978; Maclntyre A. After Virtue, 1981; (или в более теологическом духе) Geach P. T. The Virtues, 1977. В качестве введения в более обширную область см.: Singer P. Practical Ethics, 1979.

3 Следует добавить, что общий уровень марксистских трудов в англоамериканском мире гораздо выше по^ сравнению с тем периодом, когда подобные труды главным образом посвящались защите советской идеологии. Тем не менее для многих авторов этих трудов до сих пор характерен отказ конструктивно признать, что те или иные взгляды отцов-основателей порой были ошибочны, а не просто нуждаются в небольшой переинтерпретации. Поэтому по своему духу эти труды крайне схоластичны. Более радикальные ревизионистские разновидности марксизма в основном импортируются из Европы. См., в частности, ниже главу 2, прим. 5 об Альтюссере. Кроме того, обычно ссылаются также на «Письма из тюрьмы» Антонио Грамши (1947, английский перевод 1971) и труды венгра Дьёрдя Лукача, в особенности на его «Историю и классовое сознание»

Примечания 129

(1923, английский перевод 1971), от которой он впоследствии отрекся. Важное значение имеет то, что переводы этих книг появились поздно, хотя имелись и более ранние переводы избранных работ Грамши. Репутация Лукача знала падения и взлеты, что отчасти является следствием приписываемой ему готовности смириться с властью Сталина. Как бы то ни было, см.: Luk&cs Revalued l A.Heller (ed.), 1983. Описание польских разнородных вариантов марксизма см.: Skolimowski H. Polish Analytical Philosophy, 1967. Более ортодоксальный вариант польского марксизма найдете в: Schaff A. Language and Cognition, 1967. В работе Л.Колаковс-кого «Главные течения марксизма» (Kolakowski L. Main trends of Marxism. V. 1-3, 1976-1978) излагается история побед и неудач марксизма. В серии работ «Вопросы марксистской философии» под редакцией Дж.Мефама и Д.Рубена (Issues in Marxist Philosophy I J.Mepham, D.H.Ruben (eds.), 1979) предпринимаются усилия исправить ситуацию с марксизмом в Великобритании. Но эти работы все еще преимущественно являются экзегически-ми. См. также: Marx and Marxisms I G.H.Parkinson (ed.), 1982; The Varieties of Contemporary Marxism I TJ.Blakeley et al. (eds.), 1983. Марксистский гуманизм см. в: Socialist Humanism I E.Fromm (ed.), 1965. Много диспутов вызвал вопрос об отношении марксизма к этике, см.: Kamenka E. The Ethical Foundations of Marxism, 1962. Значительные различия между марксистами касаются того, хотят ли они считать себя философами. См.: Callinicos A. Marxism and Philosophy, 1983. Периодическое издание «Radical Philosophy» («Радикальная философия», 1972) служит хорошим введением в широкий спектр инспирируемого Марксом философствования. Из огромной общей литературы по этому вопросу можно упомянуть: Avineri S. The Social and Political Thought of Karl Marx, 1968; McMurtry J. The Structure of Marx's World View, 1978. Относительно идей, обсуждавшихся в 1960-е гг., см.: Passmore J.A. The Perfectibility of Man, 1970.

4 В работе «Знание и человеческие интересы» (1968, английский перевод 1971) Хабермас критикует, главным образом в историческом ключе, попытку позитивистов сделать из философии науки обобщенную эпистемологию, «очищенную от всех интересных проблем», т.е. от проблем, связанных с местом науки в человеческом обществе и в широкой структуре человеческих «познавательных интересов». Свою социальную теорию, которая составляет его главный интерес и в которой центральным является понятие «идеального языкового сообщества», объединения совершенных участников дискуссий, он разрабатывает в ряде статей, переведенных на английский язык под названием «Коммуникация и эволюция общества» (Habermas J. Communication and the Evolution of Society, 1979). В этих же статьях он также находит точки соприкосновения с теорией речевых актов Остина. Его теория языка была подвергнута критике со стороны И.Бар-Хиллела в журнале «Synthese» (1973). Как это часто случается, Хабермас в

130 Джон Пассмор. Современные философы

ответ указывает, что был неправильно понят; если принять во внимание его манеру письма, то это вполне вероятно. Убеждение Хабермаса в том, что критика идеологии является центральной задачей философии, имеет своим источником статью Макса Хоркхаймера о традиционной философии и критической теории, впервые опубликованную в 1937 г. и включенную в его «Критическую теорию» (1968, английский перевод 1972). О Франкфуртской школе в целом см.: The Essential Frankfurt School Reader I A.Arato, E.Gebhardt (eds.), 1979; (в историческом аспекте) Jay M. The Dialectical Imagination, 1979; (в критическом аспекте) Conner ton P. The Tragedy of Enlightenment, 1980. Отдельно о Хабермасе см.: McCarthy T. The Critical Theory of J?rgen Habermas, 1978; Hesse M. Revolutions and Reconstructions in the Philosophy of Science, 1980; Kortian G. Metacritique, 1980; Habermas: Critical Debates I LE.Thompson, D.Held (eds.), 1982; Geuss R. The Idea of a Critical Theory, 1982. Работа Теодора Адорно «Против эпистемологии» (1972, английский перевод 1982) представляет собой критику претензий, содержащихся в феноменологии Гуссерля. Герберт Мар-кузе какое-то время был наиболее обсуждаемым представителем Франкфуртской школы, однако его марксизм фрейдистского толка лежит вне области наших интересов. Следует подчеркнуть, что Франкфуртская школа полностью отвергает классический вариант социологии знания, как она представлена в работе Карла Мангейма «Идеология и утопия» (1929, английский перевод 1936), в которой делается исключение для физики. См.: Jay M. The Frankfurt School's Criticism of Karl Mannheim // Telos, 1974.

Представление об огромном спектре исследований, проводимых сейчас под рубрикой социологии знания, может дать работа: The Sociology of Knowledge I J.E.Curtis, J.W.Petras (eds.), 1970. Специальные номера журнала «Philosophy of Social Sciences» («Философия социальных наук») за 1981 г. рисуют картину последних исследований в этой области, особенно в связи с философией науки. Двумя ведущими представителями в социологии знания являются Бэрри Варне и Дэвид Блор. См.: Bloor D. Knowledge and Social Imagery, 1976; Barnes B. Interests and the Growth of Knowledge, 1976. См. также ниже, главу 5, прим. 15.

5 Дополнительную библиографию вы найдете в примечаниях к главе 17 «Ста лет философии» и к главе 3 ниже, а также см. первый том «Современной философии» под редакцией Дж.Ф.Флёйстада (Contemporary Philosophy l J.F.F10istad (ed.). V. l, 1981), который полностью посвящен философии языка и философской логике. На математическом фронте книга под редакцией Дж.Н.Кроссли и др. «Что такое математическая логика?» (What is Mathematical Logic?I J.N.Crossley et al. (eds.), 1972) может служить кратким введением, особенно полезным в разделе, посвященном «машинам Тьюринга»; последние трактуются как выдающие одно-

Примечания 131

значные команды, которые можно выполнить без какой-либо помощи воображения. Ссылки на машины Тьюринга часто встречаются в работах по «физикалистскому» анализу сознания и знания. На противоположном полюсе среди книг по математической логике стоит чрезвычайно объемистый труд под редакцией Дж. Барвайса «Руководство по математической логике» (Handbook of Mathematical Logic I J.Barwise (ed.), 1977).

Что касается философского фронта, то особенно рекомендуем следующие работы: Rescher N. Topics in Philosophical Logic, 1968; Philosophy of Logic l S.K?rner (ed.), 1976; Logic and Philosophy I G.H. von Wright (ed.), 1980; Language, Logic and Philosophy l K.Haller, W.Grassl (eds.), 1980; Grayling A.C. Introduction to Philosophical Logic, 1982 (в этой работе обсуждается большинство авторов, которым мы уделим особое внимание); Wright von G.H. Philosophical Logic, 1983 (здесь собраны все его статьи по этой теме); Handbook of Philosophical Logic I D.M.Gabbay, F.Guenther (eds.). V. 1-4, 1983-1984.

Работа С.Хааска «Философия логики» (Haack S. Philosophy of Logic, 1978) была подвергнута довольно суровой критике, однако является единственным введением в «философские проблемы, поднимаемые логикой». Математическая и философская логики - без четкого их разграничения - обсуждаются вместе в: Essays on Mathematical and Philosophical Logic I J.Hintikka et al. (eds.), 1978; Modern Logic: a Survey I E.Agazzi (ed.), 1980. См. также периодическое издание «Journal of Philosophical Logic» («Журнал философской логики», 1972). Философская логика плавно переходит в философию языка и лингвистику. См. следующие сборники: Contemporary Research in Philosophical Logic and Linguistic Semantics I D.Hockney et al. (eds.), 1975; Contemporary Perspectives in the Philosophy of Language I P.French et al. (eds.), 1978; Aspects of Philosophical Logic l U.M?nnich (ed.), 1981, a также см. главы 3 и 4 ниже.

6 Об этих логических новшествах см. прим. 8-11 к главе 17 в «Сто лет философии», а о Льюисе - прим. 20 к главе 12. См. также разные ссылки ниже. О неклассической логике см. (хотя и довольно неполную работу) Haack S. Deviant Logic, 1974. Чрезвычайно трудно классифицировать виды неклассической логики. Они образуют разнообразные сочетания друг с другом, а те, кто их разрабатывает, часто настойчиво отрицают свою принадлежность к той категории, к какой их обычно причисляют. В число этих логик входят «свободные» логики, которые изначально связаны с учением Стросона о пресуппозициях - об этом см. прим. 43 к главе 18 в «Сто лет философии», а более широкий обзор недавних разработок в этой области можно найти в: Wilson D. Presuppositions and Non-Truth-Conditional Semantics, 1975. В целом публикации очень разрозненны; какое-то представление о них можно составить по: The Logical Way of Doing Things I K.Lambert (ed.), 1969. Как утверждается в этой работе, логика

132 Джон Пассмор. Современные философы

должна быть способна иметь дело с высказываниями, содержащими ссылки на воображаемые, вымышленные, бессмысленные и даже противоречивые состояния дел; в рамках классической логики сделать это должным образом нельзя. См. также: GoddardL., Routley R. The Logic of Significance and Context, 1973. Интересно, что одним из побочных эффектов была реабилитация Мейнонга, в течение долгого времени олицетворявшего собой пример философского reductio ad absurdum. См.: прим. 8 к главе 8 в «Сто лет философии», а также Routley R. Exploring Meinong's Jungle, 1980 и Parsons T. Nonexistent Objects, 1980.

7 О «релевантности» см.: Ackermann W. Strong Implication // JSL, 1956; Anderson A.R., Belnap N.D. Entailment, 1975; Diaz M.R. Topics in the Logic of Relevance, 1981. По специальному вопросу о дизъюнкции см.: Belnap N.D., Dunn J.M. Entailment and the Disjunctive Syllogism // Contemporary Philosophy I G.F10istad (ed.). V. l, 1981 и ответную работу Meyer R.K. Why I am not a Relevantist, 1978. Австралийские разработчики релевантной логики считают, что релевантность, хотя и в более слабой форме как минимальное условие для выведения следствий, является заблуждением 1960-х гг.; принципиальное значение имеет разработка логики, которая сообразуется с нашими обычными логическими интуициями. См. также: Routley R. et al. Relevant Logic and Its Rivals, 1982.

Отказ от принципа Льюиса, согласно которому/? и не-/? вместе имплицируют какое угодно высказывание, имело следствием разработку «пара-непротиворечивых» логик. См.: Rescher N., Brandon R. The Logic of Inconsistency, 1979; On Paraconsistency I G.Priest, R.Routley (eds.), 1985; специальный номер журнала «Studia Logica» за 1979 г. Еще одна считавшаяся несостоятельной позиция завоевала тем самым себе сторонников. См.: Routley R., Meyer R.K. Dialectical Logic, Classical Logic and the Consistency of the World // Studies in Soviet Thought, 1976.

Кроме того, сейчас предпринимается немало попыток формализовать отношения неопределенности в квантовой механике. Ганс Рейхенбах предложил в «Философских основаниях квантовой механики» (Reichenbach H. Philosophical Foundations of Quantum Mechanics, 1944), что это можно было бы сделать с помощью трехзначной логики, в которой к «истинно» и «ложно» в качестве третьего возможного истинностного значения добавляется «неопределенно». О более поздних попытках, часто сопровождающихся критикой Рейхенбаха, см.: Fraassen van B.C. II Logical and Epistemological Studies in Contemporary Physics I R.S.Cohen, M.W.Wartofsky(eds.), 1974; The Logico-algebraic Approach to Quantum Mechanics I C.A.Hooker (ed.). V. l-2, 1975; Putnam H. Philosophical Papers. V. 1,1975; Mittelstaedt P. Quantum Logic, 1978. Вряд ли вызовет удивление то, что перед лицом такого разнообразия некоторые логики стремятся реабилитировать традиционную логику. См.: Sommers F. The Logic of Natural Language, 1982. Гич резко отреагиро-

Примечания 133

вал в своей рецепции для TLS. Но он нашел себе защитника в: Englebretsen G. Three Logicians, 1981.

8 Критическую историю современной немецкой философии см. в: Bubner R. Modern German Philosophy, 1981, где прослеживаются ее тесные связи с современной англо-американской философией. Особенно поражает влияние Поппера, проявившееся со столь значительной задержкой. В 1978г., когда проходила Всемирная конференция по философии в Дюссельдорфе, на улице немецкие студенты организовали демонстрацию в поддержку немецкой традиции и против «попперианского империализма». Существенно, что первый крупный сторонник Поппера Ханс Альберт был по образованию экономистом, а не философом. См. его работы: Albert H. Traktat ?ber kritische Vernunft, 1968 и Albert H. Pl?doyer f?r kritischen Rationalismus, 1971. Широкий резонанс получила конфронтация между попперианцами и представителями Франкфуртской школы, что отражено в: The Positivist Dispute in German Sociology I T.Adorno et al. (eds.), 1969, английский перевод 1976. Во введении к этой книге, написанном Д.Фрисби, дан широкий обзор. См. также: Radnitzky G. Contemporary Schools of Metascience, 1968 и его статьи (Радницкий очень плодовитый писатель), например: Radnitzky D. From Justifying a Theory to Comparing Theories and Selecting Questions // RIP, 1980. Статьи Штегмюллера сейчас изданы на английском языке в виде сборника: Stegm?ller W. Collected Papers, 1977. См. также: Lenk H. Metalogik und Sprachanalyse, 1973. Австрия, безусловно, имеет долгую традицию аналитической философии. Журнал «Erkenntnis» выпустил специальный номер в 1983 г., посвященный Штегмюллеру.

Во Франции наблюдается растущий интерес к Витгенштейну, а также небольшой интерес к Хомскому и остинианцам и в какой-то мере к логике. Тем не менее, хотя Винсент Деском лично знаком с англо-американскими философами, в своей работе «Современная французская философия» (1979, в английском переводе: Descombes V. Modern French Philosophy, 1980), изобилующей ссылками на немецкую философию, он не счел нужным упомянуть ни одного англо-американского мыслителя. В этом плане очень разителен контраст с упомянутой выше книгой Бубнера по современной немецкой философии, хотя в других отношениях эти книги сопоставимы. См. также: Philosophy in France Today I A.Montefiori (ed.), 1983, куда включена упоминавшаяся статья Жака Бувереса: Bouveresse J. Why I am so very unFrench.

Итальянская философия по большей части привязана к франко-немецким источникам и особенно старалась приспособиться к марксизму. Тем не менее, в Италии в какой-то мере культивируется англо-американская философия науки. См., к примеру, журнал «Epitemologia» (1978); Studisul problema del sighiflcato E.Agazzi (ed.), 1979; M.Dalla Chiara. Italian Studies

134 Джон Пассмор. Современные философы

in the Philosophy of Science, 1980; Fera M. Apologia del Metodo, 1982. О скандинавской философии см.: Scandinavian Philosophy Today I R.E.Olsen, A.M.Paul (eds.), 1972.

8 Испании, Греции, Южной Америке, а также в Польше активно работают группы аналитических философов. См. журнал «Monist» за 1982г.

0 «современной континентальной аналитической философии». Ситуация в Индии осложняется из-за существования прочных местных философских традиций. См., к примеру: Contemporary Indian Philosophy I M.Charterjee (ed.). Series 2, 1974 и журнал «Indian Journal of Philosophy».

9 Эрнст Тугендхат опубликовался в юбилейном сборнике под редакцией Р.Бубнера и др. «Герменевтика и диалектика» (Hermeneutik und Dialektik / R.Bubner et al. (eds.), 1970), изданном в честь влиятельного «герменевтического» философа Х.Г.Гадамера, и в своей статье правильно отмечает, что в Германии «анализ языка» в течение долгого времени отождествлялся с логическим позитивизмом. Свою позицию он развивает в: Tugendhat E.. Traditional and Analytical Philosophy (английский перевод 1982).

Благодаря теологу Фридриху Шлейермахеру в первые десятилетия XIX в. герменевтика стала методом библейского толкования, предназначенным уменьшить риск неправильного понимания текста. См. его статьи и афоризмы в издании: Schleiermacher F. Hermeneutik / H.Kimmerle (ed.), 1959. Для Вильгельма Дильтея герменевтика имеет отношение к тому виду истолкования, которое возможно не в естествознании, а в науках о человеке и которое основывается на сокровенном понимании созданного людьми. См.: Dilthey: Selected Writings/Н.Р.Rickmann (ed.), 1976 и Wilhelm Dilthey

1 H.P.Rickmann (ed.), 1979; Makkreel R. Dilthey, 1975; Ermath M. Wilhelm Dilthey, 1978; PlantingaA. Historical Understanding in the Thought of Dilthey, 1980. Гадамер, опираясь на Хайдеггера, расширил сферу применения герменевтики до любых наших интерпретаций опыта, который, как он утверждает, всегда есть результат нашей принадлежности к некой традиции интерпертации. В идеальном случае наш «горизонт значения» сливается с «горизонтом значения» текста, но в этом слиянии все еще сохраняется различие как «некое трение между текстом и настоящим». См.: Gadamer H. G. Truth and Method, 1960 (английский перевод 1965). Представители Франкфуртской школы критиковали Гадамера за раболепие перед традицией, но тем не менее включили определенные его идеи в свой анализ идеологии, см.: ApelK.O. et al Hermeneutik und Ideologiekritik, 1971.

Когда авторитет науки был поставлен под вопрос в англо-американском мире, к герменевтике стали относиться там с большей симпатией. Однако это касалось герменевтики как интерпретации текстов или герменевтики Дильтея, а не предпринятой Гадамером попытки сделать из нее всеобщую философию благодаря учению, согласно которому любой опыт есть «прочтение». Об истории герменевтики см.: Palmer RE. Hermeneutics,

Примечания 135

1969. См. также: Philosophical Hermeneutics/O.E.Linge (ed.), 1976; Bleicher J. Contemporary Hermeneutics, 1980; Thompson J.B. Critical Hermeneutics, 1981; Taylor C. Interpretation and the Sciences of Man// RM, 1971. Во Франции идеи герменевтики были подхвачены П.Рикером. См.: Ricoeur P. Interpretation Theory, 1976; Ricoeur P. Conflict of Interpretations, 1969 (английский перевод 1974); Ricoeur P. Hermeneutics and the Human Sciences, 1981 (c библиографией). О самом Рикере см.: Ihde D. Hermeneutic Philosophy, 1971; (антологию) The Philosophy of Paul Ricoeur I C.E.Reagan, D.Stewart (eds.), 1978; Studies in the Philosophy of Paul Ricoeur l C.E.Reagan (ed.), 1979 (с библиографией по Рикеру и его критикам). О теологическом приложении герменевтики, соединяющем в себе идеи Хайдеггера, Бультмана, Гадаме-ра и Витгенштейна см.: Thiselton А. С. The Two Horisons, 1980. Рассмотрение интерпретации с некоторыми ссылками на герменевтику, но в большей мере с англо-американской позиции дано в: Wright von H. Explanation and Understanding, 1971. См. также смешанный сборник статей: Essays on Explanation and Understanding I J.Manninen, R.Tuomela (eds.), 1976. Сборник «Критическая социология» под редакцией П.Коннертона (Critical Sociology I P.Connerton (ed.), 1976) содержит выдержки из работ как философов герменевтики, так и представителей Франкфуртской школы. См. также: Howard R.J. Three Faces of Hermeneutics, 1983. Статья о герменевтике Р.И.Палмера (Palmer R.E.) во втором томе «Современной философии» (Contemporary Philosophy I G.F10istad (ed.)) содержит чрезвычайно обширную библиографию. См. также: Hermeneutics, Questions and Prospects I G.Shapiro, A.Sica (eds.), 1984.

10 Апель и Хабермас близко стоят друг к другу. Апель написал книгу о Пирсе (1975, английский перевод 1981) и называет свою позицию Trans-zendentalpragmatismus (трансцендентальным прагматизмом), что говорит о ее странном характере. В своей работе «Трансформация философии» (Apel ?.?. Transformation der Philosophie, 1973), из которой часть статей были переведены на английский язык и изданы под более скромным названием «К трансформации философии» (Apel?.?. Towards Transformation of Philosophy, 1976), он в противовес Марксу высказывает предположение о том, что философия может быть преобразована таким образом, что она станет основой для осуществления перемен, но при этом не утратит своего трансцендентального характера и не позволит социальным наукам взять над ней верх. С этой точки зрения он рассматривает Витгенштейна и Уинча Б своей книге «Аналитическая философия языка и науки о духе» (Apel ?.?. Analytical Philosophy of Language and the Geisteswissenschaften, 1965,английский перевод 1967). Все трое подвергаются критике с попперианских позиций в книге Х.Альберта «Трансцендентальные грезы» (Albert H. Transzendentale Traumereien, 1975). По большей части англо-американская философия ориентировалась на физические, а не на со-

назад содержание далее




ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь