Часть 10.

герменевтическое законодательство было заменено Фридрихом Шлегелем, Шлейермахером и Беком на учение об идеале, требующее нового, более глубокого понимания духовного творчества, которое впервые сделалось возможным благодаря Фихте, а также Шлегелю, выдвинувшему его в своем проекте критической науки. С этими новыми взглядами на творчество связан смелый афоризм Шлейермахера: автор должен быть понят лучше, чем он сам себя понимал. Однако в этом парадоксальном афоризме скрыта некая истина, которую можно обосновать психологически.

В наши дни герменевтика ставит перед науками о духе новую важную задачу. Герменевтика всегда отстаивала достоверность понимания в противовес историческому скептицизму и субъективистскому произволу. Сначала герменевтика вела борьбу против аллегорического истолкования, затем против тридентского скепсиса57, отстаивая понимание Библии из нее самой и оправдывая учение протестантизма, а затем, вопреки всем сомнениям, устами Шлегеля, Шлейермахера и Бека теоретически обосновывала будущий прогресс филологических и исторических наук. В настоящее время герменевтика должна установить свое отношение ко всеобщей теоретико-познавательной проблеме, показать возможность знания о взаимосвязи исторического мира и найти средства к его осуществлению. Фундаментальное значение понимания тем самым прояснилось, и теперь необходимо определить достижимую степень общезначимости понимания, начиная с логических форм понимания и двигаясь далее.

Исходный пункт для установления действительной ценности высказываний наук о духе мы усматриваем в характере переживания, которое является осознаванием действительности.

Если же переживание начинает осознаваться в элементарных мыслительных операциях, то в них замечают лишь те отношения, которые содержатся в переживании. Дискурсивное мышление репрезентирует то, что содержится в переживании. Понимание основано прежде всего на том, что в каждом переживании, характеризуемом как понимание, существует отношение выражения к тому, что в нем выражено. Это сопряжение переживаемо в его своеобразии, отличном от всех других. И так как мы преодолеваем узкие границы переживания только с помощью истолкования проявлений жизни, то центральной операцией при

266

построении наук о духе оказывается понимание. Но тем самым обнаруживается, что понимание нельзя трактовать просто как мыслительную операцию: транспозиция, воссоздание, повторное переживание - эти факты указывают на цельность душевной жизни, проявляющуюся в этом процессе. Здесь понимание связано с самим переживанием, а это и есть осознавание в данной ситуации душевной действительности в целом. Тем самым во всяком понимании есть нечто иррациональное, коль скоро иррациональна сама жизнь; понимание не может быть никогда репрезентировано формулами логических операций. Предельная, хотя и сугубо субъективная, достоверность, заключающаяся в повторном переживании, никогда не может быть заменена проверкой на познавательную ценность выводов, излагающих ход процесса понимания. Таковы границы логической разработки понимания, установленные его природой.

Если мы видим, что законы и формы мысли значимы для каждой отдельной науки и что в методах наук в соответствии с отношением познания к действительности существует глубокое родство, то через понимание мы получаем доступ к тем подходам, которые не имеют ничего общего с естественнонаучными методами. Ведь эти процедуры основываются на отношении проявлений жизни к внутреннему началу, выражаемому в них.

Из процедур мысли, присущих пониманию, необходимо прежде всего выделить грамматическую и историческую подготовительную работу, которая служит лишь для того, чтобы <тот, кто нацелен> на понимание фиксированной данности, смог занять по отношению к некоему прошлому или чему-то чуждому в языковом или пространственном плане положение читателя из эпохи и окружения автора.

С помощью элементарных форм понимания на основании определенного числа случаев, в которых последовательность аналогичных проявлений жизни выражает духовное начало, также обнаруживающее соответствующее родство, делается вывод о том, что такое же сопряжение существует и в других аналогичных случаях. Из повторения того же значения слова, жеста, внешнего поступка делают вывод о том, что и в других случаях сохранится это значение. Но можно сразу же заметить, сколь неэффективна эта схема вывода сама по себе. В действительности же, как мы видели, проявления жизни одновременно есть для нас репрезентация всеобщего; мы делаем выводы, упорядочивая их по типам жестов, поступков, по области словоупотребления. Вывод от частного к частному предполагает отношение к общему, которое репрезентировано в каждом отдельном случае. И это отноше-

267

?

ние становится все более отчетливым не там, где вывод о новом случае делается из отношения между рядом единичных, аналогичных между собой проявлений жизни и психикой, выражением которой они являются, а там, где предметом вывода по аналогии выступают более сложные индивидуальные обстоятельства. Поэтому из закономерной связи определенных свойств более сложного характера мы делаем вывод о том, что при наличии этой связи и в новом случае это свойство будет присутствовать, хотя оно в нем еще и не наблюдалось. На основании такого же вывода мы относим вновь найденное мистическое сочинение к вполне определенному кругу мистических сочинений вполне определенного периода. То же касается и мистического произведения, время написания которого должно быть заново определено. Но в подобном выводе постоянно реализуется стремление вывести из отдельных случаев тот способ, каким отдельные части такого рода структуры связаны друг с другом, и тем самым дать более глубокое обоснование нового случая. Так, в действительности вывод по аналогии переходит в индуктивный вывод, который применяется для нового случая. Разграничение этих двух способов выведения для процесса понимания имеет, однако, весьма относительное значение. Везде получается лишь оправдание какой-то ограниченной степени ожидания нового случая, о котором и делается вывод. Для этой степени ожидания не может быть найдено всеобщего правила, она может быть оценена только из обстоятельств, которые всегда иные. Найти правила для этой оценки - задача логики наук о духе58.

В таком случае обосновываемую здесь процедуру понимания следует рассматривать как индукцию. И эта индукция относится к тому типу, в котором всеобщий закон выводится не из неполного ряда случаев, а из их структуры, системной организации, соединяющих случаи как части в одно целое. Индукции этого типа являются общими как для наук о природе, так и для наук о духе. С помощью такого рода индукции Кеплер открыл эллиптическую орбиту планеты Марс. И подобно тому, как здесь исходной была геометрическая интуиция, которая позволила вывести простую математическую закономерность из наблюдений и расчетов, подобно этому нужно соединить все исследуемое в процессе понимания - слова в некий смысл и смысл отдельных частей целого в его структуру. Например, дан порядок слов. Каждое из них является определенно-неопределенным, и оно содержит в себе вариабельность своего значения. Средства синтаксического соотношения слов друг с другом также многозначны, хоти и в строгих границах: так возникает смысл, поскольку неопределенное определяется синтаксической конструкцией. И, далее,

268

?

ценность композиции частей целого, состоящего из предложений, также многозначна в строго определенных границах, и она устанавливается из целого. Именно это определение неопределенно-определенных единичностей ...

ПРИЛОЖЕНИЯ

1. Понимание музыки

В переживании мы не можем постичь нашу самость ни в форме потока, ни в глубинах того, что она в себе заключает. Ведь эта скромная сфера сознательной жизни подобна острову, поднимающемуся из недоступных глубин. Но из этих глубин возникает и выражение. Оно является творческим. Поэтому в понимании сама жизнь становится для нас доступной как воссоздание творения. Конечно, мы имеем перед собой только определенное произведение; и это произведение, чтобы иметь продолжительное существование, должно быть зафиксировано в какой-то пространственной компоненте - в нотах, буквах, фонограмме или -первоначально - в памяти; однако то, что так зафиксировано, есть идеальное изображение некоего процесса, музыкальной или поэтической взаимосвязи переживаний; и что же мы здесь обнаруживаем? Части некоего целого, которые развиваются во времени. Но в каждой части действенно лишь то, что мы называем тенденцией. Звук следует за звуком и сочетается с ним по законам нашей тональной системы. Внутри этой системы заключены безграничные возможности, так что, продвигаясь вперед от одной возможности к другой, каждый последующий звук обусловлен предыдущим. Возникающие друг за другом мелодические звенья следуют словно бы параллельно друг другу. И хотя предшествующий элемент обусловливает тот, который идет ему на смену, однако последняя из мелодий в произведении Генделя обосновывает вместе с тем и начальную. То же самое касается и нисходящей мелодической линии, стремящейся к конечному пункту: обусловленная финалом, она, в свою очередь, обусловливает и его. Везде - свобода возможностей. Эта обусловленность нигде не есть необходимость. Это как бы свободная гармония стремящихся друг к другу и вновь расходящихся образов. Нельзя понять, почему второй элемент именно так следует за первым, давая новый нюанс гармонии, почему он помещен в эту вариацию, укра-

269

шен этой фигурой. Здесь «так-быть-должно» - не необходимость, а реализация эстетической ценности; и не следует думать, что на этом конкретном месте нельзя было бы поставить что-то иное. И здесь обнаруживается коренящаяся в творчестве тенденция к тому, что рефлексия именует прекрасным или возвышенным.

Посмотрим далее! Понимание основывается на том, что недавнее прошлое сохраняется в памяти и вступает в созерцание последующего.

Объект исторического изучения музыки - это не душевный процесс, разыскиваемый за звучащим произведением, не нечто психологическое, а предметное, а именно обнаруживающаяся в фантазии взаимосвязь звуков, рассма