Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 1.

Кассирер Э.

Логика наук о культуре.1942.

Э.Кассирер Логика наук о культуре.-Москва. 1998

Очерк первый Предмет наук о культуре

1.

Платон говорил, что удивление является подлинно фи­лософским чувством, в котором следует усматривать корень всякого философствования1*. Если это так, то возникает вопрос, какие же предметы первыми пробудили удивление человека и привели его на путь философских раз­мышлений. Были это “физические” или “духовные” предметы, природный порядок или творения самого человека? Наи­более естественно предположить, что первым начал подни­маться из хаоса мир астрономии. Почти во всех великих ре­лигиях, имеющих культурную традицию, мы встречаемся с почитанием небесных светил. Здесь человеку впервые уда­стся освободиться от удушливого плена чувств и подняться до свободного и широкого созерцания целостности бытия субъективное стремление подчинить природу магическому воздействию отошло назад, и вместо него воцарилось пред­чувствие всеобъемлющего объективного порядка. В движе­нии небесных тел, в смене дня и ночи, в закономерном повторении времен года человек видел первый значительный пример единообразного процесса. Он бесконечно возвы­шался над миром самого человека и его велением и жела­нием. Этому процессу была чужда переменчивость настро­ения и непредсказуемость, характерная не только для обыч­ного человеческого поведения, но и для действия “примитивных” демонических сил. В человеке впервые забрезжило понимание того, что существуют действие и “действитель­ность”, которые ограничены жесткими рамками и связаны определенными неизменными законами. Но это чувство должно было вскоре непосредственно соединиться с другим [относящимся ко внутреннему миру], так как его порядок гораздо ближе человеку, чем порядок в природе. И внутренний мир не был царством простого про­извола. Отдельный человек видит себя определенным и ог­раниченным тем, над чем он не имеет силы - своими пер­выми побуждениями. Его связывает сила обычая. Эта сила следит за каждым его шагом, и лишь в редкие мгновения дает свободу его действиям. Она господствует не только над его поступками, но также чувствами, представлениями, ве­рованиями. Обычай служит постоянной атмосферой, в ко­торой человек существует; от него также невозможно ос­вободиться, как от воздуха, которым человек дышит. Поэ­тому неудивительно, что его восприятие физического мира было неотделимо от мира обычая. Оба мира принадлежат друг другу и едины в своем происхождении. Все великие религии основывали свои космогонии и нравственные учения на этом доводе, согласуясь в том, что Богу-Творцу уделяется двойная роль и двойная задача: быть основателем косми­ческого и нравственного порядков, вырвав их у сил Хаоса. Мы обнаруживаем подобные воззрения в эпосе “Сказание о Гильгамеше”, в Ведах, египетской истории творения. В ва­вилонском мифе о творении Мардук вел борьбу против бес­форменного Хаоса, против чудовища Тиамат, после победы над которой Мардук воздвиг вечные памятники-символы этого события: космический и правовой порядки. Он опре­делил ход небесных светил, он установил знаки Зодиака, смену дней, месяцев, годов. И в то же время, он ограничил человеческое поведение пределами, которые нельзя престу­пить безнаказанно; он тот, кто “видит сокровенное, не по­зволяет уйти злодею, смиряет непокорных и дает закону осуществиться”'.

Ко всем этим чудесам нравственного порядка присоеди­нялись другие, не менее великие и "исполненные загадочнос­ти, так как все, что выходило из рук человека, окружало его как непостижимая тайна. Ему была чужда мысль считать себя создателем своих творений. Они возвышались не толь­ко над ним самим, но .и над всем тем, что был в состоянии произвести весь его род. И если человек приписывал им какое-то происхождение, то оно могло быть только мифи­ческое. Их сотворил Бог; спаситель принес их с небес и на­учил людей пользоваться ими. Такие мифы о культуре встре­чаются в мифологиях всех времен и народов2. То, что че­ловеческое умение произвело в течение веков и тысячеле­тий, было не просто результатом удавшихся действий, но дарами свыше. У каждого орудия было такого рода небес­ное происхождение. У некоторых диких народов, таких как, например, Эве в Южном Того, во время сезонных праздни­ков урожая даже в настоящее время приносятся жертвы то­пору, рубанку и пиле3. Еще более далекими, чем матери­альные орудия, должны были казаться человеку инструменты духа, которые он сам создал. Они также были проявле­ниями силы, служившей предметом его постоянных разду­мий. В первую очередь это касалось языка и письменности, условий всякого человеческого общения и человеческого общества. Богу, из рук которого была получена письмен­ность, всегда подобало особое, привилегированное место в божественной иерархии. Египетский лунный бог Тот был одновременно “писцом богов” и небесным судьей. Именно он указывал богам и людям, что им подобает, так как он определял меру вещей4. Происхождение меры виделось в языке и письменности, так как прежде всего им была при­суща способность удержать мимолетное и изменчивое и, тем самым, вырвать его из власти произвола.

Во всем этом, уже в области мифа и религии, мы ощу­щаем, что человеческая культура не является чем-то данным и само собой разумеющимся, но есть чудо, нуждающееся в толковании. Но едва человек понимает, что он не только обязан ставить такие вопросы и имеет на это право, но дол­жен дойти до создания самостоятельного “метода”, посред­ством которого он ответит на них. Такой переход произошел впервые в греческой философии, этим ознаменовав­шей смену эпох в истории духовной жизни. Тогда только была открыта новая способность, которая одна могла при­вести к наукам о природе и о человеческой культуре. Место неопределенной множественности попыток мифического толкования, направленного то на одно, то на другое явле­ние, заняло представление о пронизывающем все единстве бытия, которое должно соответствовать единству основания знания. Это .единство доступно только чистому мышлению. Пестрые и амбивалентные творения мифотворческой фан­тазии были подвергнуты наконец испытанию мыслью и, тем самым, лишены своих корней. Но к этой критической задаче присоединились новые позитивные задачи. Мышление должно было взять на себя ответственность восстановить своими силами то, что оно разрушило. Мы можем проследить, с какой удивительной последовательностью принялись за ре­шение этой задачи и решали ее шаг за шагом досократики в своих [философских] системах. В платоновском учении об идеях и в “Метафизике” Аристотеля эта задача нашла ре­шения, ставшие образцовыми и определившие развитие мысли на века. Подобный синтез был бы невозможен, если бы ему не предшествовала огромная работа над частными вопросами. Эта работа проводилась в противоположных на первый взгляд направлениях, предлагающих весьма различ­ные способы постановки и решения проблем. Но все же, если рассматривать исходный пункт и цель этой колоссаль­ной работы, она оказывается связанной с неким основопо­лагающим принципом, который лег в основу и позволил раз­виваться греческой философии. Принципом, сыгравшим такую роль в греческой философии, стало понятие Логоса5. Его особое значение и будущее богатство мы можем по­чувствовать в его первом воплощении, в философии Герак­лита. На первый взгляд, учение Гераклита кажется целиком основанным на ионийской натурфилософии. Гераклит также рассматривает мир как совокупность различных стихий, переходящих друг в друга. Но это представляется Гераклиту лишь поверхностью происходящего, за которой он хочет ви­деть некую глубину, ранее скрывавшуюся от мышления. И ионийцы не хотели довольствоваться простым ответом на вопрос “что”, они хотели знать “как” и “почему”. Однако у Гераклита эти вопросы ставятся по-новому и более остро. Он убедился, что при этой постановке чувственное воспри­ятие, в границах которого развивалась предшествующая на­турфилософия, не в силах больше отвечать на вопросы. Ответ может дать только мышление, потому что в нем и только в нем человек становится свободным от ограничений своей индивидуальности. Он следует теперь не “своему мне­нию”, но охватывает всеобщее и божественное. На место “частной” точки зрения, приходит мировой закон. Только теперь человек впервые, по Гераклиту, осво­бождается от мечтательного мира мифов и ограниченного мира чувственного восприятия. И это становится отличитель­ной чертой трезвого бодрствующего состояния, ибо только в этом состоянии индивиды обладают общим миром, тогда как в грезах они погружены лишь в собственный мир и ско­ваны им.

Тем самым всей европейской мысли была поставлена новая задача и определено новое направление, от которого она больше не могла отклониться. С тех пор как европей­ская мысль прошла школу греческой философии, все по­знание действительности стало определяться фундаменталь­ным понятием “Логоса”, а в дальнейшем и “Логики”, в самом широком смысле. Это не изменилось даже тогда, когда философия снова утратила свое господствующее по­ложение, а “Всеобщее” и “Божественное” стали искать в другом месте, ей не доступном. Христианство спорило с гре­ческим интеллектуализмом, но не могло и не хотело вер­нуться к чистой иррациональности, поскольку и здесь по­нятие Логоса пустило глубокие корни. История христиан­ской догматики свидетельствует об упорной борьбе, кото­рую пришлось вести основным идеям христианской религии спасения с духом греческой философии. Если рассматривать эту борьбу с точки зрения истории духа, то в ней не было ни победителя, ни побежденного; но нельзя утверждать также, что в ходе этой борьбы произошло подлинное внут­реннее сглаживание противоречий. Было бы напрасной за­теей попытаться привести к одному знаменателю Логос греческой философии и Логос (Слово) Евангелия по Иоан­ну3*, так как способ взаимодействия между индивидуальным и всеобщим, конечным и бесконечным, человеком и Богом, у них совершенно разный. Античное понятие Бытия и Ис­тины можно сравнить, пользуясь словами Парменида, с “хо­рошо выточенными шарами”4*, закрепленными в их общем центре тяжести. Оба шара совершенны и самодостаточны;

они не только находятся в гармонии, но и тождественны. Дуализм христианского мировоззрения положил конец этому тождеству. Впредь ни одному усилию познания или чистого мышления не удавалось загладить трещину, прошед­шую через бытие. Конечно, христианская философия н