Часть 3.

стремился избежать его, преобразив в возрождение. Ницше рас­познал нигилизм и исследовал его, как исследуют клинический счучай. Ницше называл себя первым законченным нигилистом Ев-попы. Не по пристрастию, а по состоянию и еще потому, что был он слишком значительным мыслителем, чтобы отвернуться от насле­дия своей эпохи. И себе самому, и другим он поставил диагноз - бессилие верить и потеря изначального фундамента всякой веры - доверия к жизни. Вопрос: «Можно ли жить бунтом?» - превра­тился у него в вопрос: «Можно ли жить, ни во что не веря?» Ницше дает утвердительный ответ. Да, можно, если отсутствие веры прев­ратить в метод, если довести нигилизм до его крайних последствий и если, пролагая в пустыне путь грядущему и встречая его с дове­рием, испытывать при этом первобытное чувство боли и радости.

Вместо методического сомнения Ницше использовал методи­ческое отрицание, усердное разрушение всего, что еще маскирует нигилизм, как таковой, идолов, скрывающих смерть Бога. «Чтобы воздвигнуть новый храм, храм должен быть разрушен - таков за­кон». Тот, кто хочет быть творцом в добре и зле, сначала должен стать разрушителем и уничтожить прежние ценности. «Таким об­разом, высшее зло составляет часть высшего блага, а этим высшим благом является творец». «Рассуждение о методе» своего времени Ницше написал по-своему, без той свободы и точности, свойствен­ных французскому XVII веку, которым он так восхищался, но с проницательностью безумца, присущей XX веку, который он считал веком гениальности. Этот ницшевский метод бунта нам и предстоит изучить '.

Таким образом, первый шаг Ницше состоит в том, чтобы согла­ситься с тем, что он знает. Атеизм для него нечто само собой разу­меющееся; он «радикален и конструктивен». Если верить Ницше, то его высшее предназначение состояло в том, чтобы спровоциро­вать своего рода кризис и дать окончательное решение проблеме атеизма. Мир движется наугад, у него нет конечной цели. Бог тогда бесполезен, поскольку он ничего не хочет. Если бы он чего-либо хо­тел, а в этом узнаваема традиционная формулировка проблемы зла, на Бога следовало бы возложить ответственность за «ту сумму страданий и алогизма, которая снижает общую ценность бытия». Известно, что Ницше не скрывал своей зависти к Стендалю, зая­вившему: «Единственным извинением Богу служит то, что он не существует». Лишенный божественной воли, мир в равной мере оказался лишенным единства и цели. По этой причине мир не под­лежит суду. Всякое ценностное суждение, применяемое к нему, в конечном счете оборачивается клеветой на жизнь. В таком случае о том, что есть, судят в сопоставлении с тем, что должно быть,- с царством небесным, с вечными идеями или с моральным императи­вом. Но того, что должно быть, не существует; этот мир нельзя осуждать от имени «Ничто». Преимущества нашего времени: нет

Само собой разумеется, что исследовать здесь мы будем последний период творчества немецкого философа, с 1880 г. до его краха. Данную главу можно рассматривать как комментарий к сочинению «Воля к власти».

169

ничего истинного, все дозволено». Этих высказываний, отражаю­щихся в тысячах других, торжественных или ироничных, достаточ­но во всяком случае для доказательства, что Ницше взвалил на свои плечи весь груз нигилизма и бунта. В своих рассуждениях, впрочем ребяческих, о «дрессировке и отборе» он выразил край­ности нигилистической логики: «Проблема: какими средства­ми достижима строгая форма великого заразительного нигилиз­ма, который вполне научно проповедовал бы и практиковал до­бровольную смерть?»

Ницше присваивает в пользу нигилизма ценности, которые тра­диционно рассматривались как сдерживающие нигилизм. В пер­вую очередь мораль. Нравственное поведение, и то, образ которого явил Сократ, и то, которое проповедует христианство, уже само по себе есть знак декаданса *. Оно хочет заменить человека из пло­ти и крови отраженным человеком. Подобная мораль осуждает мир страстей и мук во имя гармоничного мира, от начала и до кон­ца вымышленного. Если нигилизм есть бессилие верить, его самый серьезный симптом обнаруживается не в атеизме, а в бессилии ве­рить в то, что есть, видеть то, что происходит, жить тем, что тебе предлагается. Эта ущербность лежит в основе всякого идеализма. Мораль лишена веры в мир. Для Ницше подлинная мораль неотде­лима от ясности ума. Философ суров ко всякого рода «клеветникам на мир», поскольку он видит в этой клевете позорную склонность к бегству. Для него традиционная мораль - это лишь особый случай имморализма. «Именно добро,- говорит Ницше,- нуждается в оправдании». И еще: «Именно по моральным соображениям од­нажды перестанут делать добро».

Несомненно, философия Ницше вращается вокруг проблемы бунта. Точнее говоря, с этого она и началась. Но ощущается некая подмена, произведенная Ницше. Согласно ему бунт проистекает из утверждения «Бог умер», воспринимаемого им как свершивший­ся факт. Тогда бунт обращается против всего того, что пытается ложным образом заменить умершее божество и оскорбляет мир, безусловно лишенный руководства, но остающийся единственной кузницей богов. Вопреки мнению его христианских критиков, Ниц­ше не вынашивал планов убийства Бога. Он нашел его мертвым в душе своей эпохи. Он первым осознал огромность события и сделал вывод, что этот бунт приведет к возрождению, только если им управлять. Любое иное отношение к бунту, будь то сожаление или снисходительность, неизбежно ведут к апокалипсису. Ницше не изложил философию бунта, но воздвиг философию из бунта. Если Ницше нападает на христианство, то это в первую очередь относится к его морали. Он никогда не затрагивает личности Хри­ста, с одной стороны, и цинизма церкви - с другой. Известно, что Ницше с чувством знатока восхищался иезуитами. «В сущности,- писал он,- только моральный Бог отвергнут» '. Для Ницше, как и

1 «Вы называете это саморазложением Бога; однако это только линька: он сбрасывает свою моральную шкуру! И вы скоро должны его увидеть по ту сто­рону Добра и Зла».

170

для Толстого, Христос - не бунтовщик *. Суть его учения сводится к тотальному согласию, к непротивлению злу. Не следует убивать даже ради того, чтобы помешать убийству. Нужно принимать мир таким, каков он есть, отказаться умножать его несчастья, но согла­ситься лично страдать от существующего в мире зла. Царство не­бесное нам непосредственно доступно. Оно есть не что иное, как внутренняя расположенность, которая позволяет нам привести на­ши поступки в соответствие с этими принципами и немедленно по­лучать благодать. По Ницше, не вера, а творчество в широком смы­сле является заветом Христа. В таком случае история христианства представляет собой лишь долгий путь предательства этого Еванге­лия *. Уже Новый Завет несет на себе печать искажения, и от Пав­ла до Вселенских соборов церковная служба заставляет забыть о делах.

В чем же заключается глубокое искажение, которое вносит христианство в Евангелие своего Господа? В идее суда, чуждой учению Христа, и вытекающих из нее понятиях кары и вознаграж­дения. С этого момента природа становится историей, причем исто­рией знаменательной: рождается идея человеческой тотальности. От благовещения до Страшного суда у всего человечества нет иной задачи, как сообразоваться с откровенно моральными целями за­ранее написанного повествования. Единственное различие зак­лючается в том, что персонажи в эпилоге подразделяются на доб­рых и злых. Тогда как суждение Христа состоит только лишь в том, что природный грех не имеет значения, историческое христи­анство сделает всю природу источником греха. «Что отрицает Хри­стос? Все то, что носит ныне имя христианина». Христианство пола­гает, что борется с нигилизмом, давая миру руководящее начало. В действительности же оно само нигилистично постольку, посколь­ку, навязывая жизни воображаемый смысл, мешает выявить ее подлинный смысл: «Всякая Церковь есть камень, наваленный ка гроб человекобога; она стремится силой помешать его воскресе­нию». Вывод Ницше парадоксален, но знаменателен: Бог умер из-за христианства в той мере, в какой оно секуляризовало священ­ное. Речь здесь идет об историческом христианстве и «его глубин­ном и презренном двоедушии».

То же самое обвинение Ницше предъявляет социализму и всем формам гуманитаризма. Социализм - это не более чем выродив­шееся христианство. На самом деле он поддерживает эту веру в це­лесообразность истории, веру, которая предает природу и жизнь, заменяя реальные цели идеальными, и усугубляет расслабленность человеческой воли и воображения. Социализм нигилистичен в том отныне точном смысле, который Ницше вкладывает в это слово *. Нигилизм - это не безверие вообще, а неверие в то, что есть. В этом смысле все виды социализма суть проявления христианского декаданса в еще более выродившейся форме. Для христианства вознаграждение и кара предполагали историю. Но силой неумоли­мой логики вся история в конечном счете означает кару и возна­граждение: с этого дня родился коллективистский мессианизм.

171

Именно поэтому равенство душ перед Богом после его смерти ведет просто-напросто к равенству. Здесь Ницше борется еще против со­циалистических доктрин как доктрин моральных. Нигилизм, про­являющийся в религии или в социалистической проповеди, есть логическое завершение развития наших так называемых высших ценностей. Вольный ум разрушит эти ценности, разоблачая иллю­зии, на которых эти ценности покоятся, сделку, которую они пред­полагают, и преступление, которое они совершают, мешая ясному уму выполнить свою миссию - превратить пассивный нигилизм в нигилизм активный.

В этом мире, избавленном от Бога и от идолов морали, человек остался одиноким и без господина. В отличие от романтиков, Ниц­ше менее всего давал повод думать, что такая свобода может быть легкой. Это ощущение дикой свободы поставило его в ряды тех, о которых он сам сказал, что они страдают от новой скорби и от но­вого счастья. Но кричать так может прежде всего только скорбь: «Увы, ниспошлите же на меня безумие... Не будучи выше закона, я оказываюсь отверженнейшим среди отверженных». Тому, кто не может быть выше закона, действительно нужно найти другой закон или безумие. Как только человек перестает верить в Бога и жизнь вечную, он «становится ответственным за все то, что существует, за все то, что, будучи рождено в муках, обречено страдать всю