Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






предыдущая главасодержаниеследующая глава

XIII СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ УПРАВЛЕНИЯ

(Эта статья в первый раз была напечатана в

"The Fortnightly Review", Deu., 1871)

Что рыбу труднее достать на берегу моря, чем в Лондоне, - это факт,

хотя и противоречащий здравому смыслу, но тем не менее несомненный. Не менее

несогласным со здравым смыслом является и тот факт, что в Западной

Шотландии, изобилующей быками, за мясом приходится посылать за 200 или 300

миль в Глазго. Правители, которые под влиянием здравого смысла стремились

подавить те или другие мнения, запрещая содержащие их книги, не думали, что

запрещение этих книг повлечет за собой распространение этих мнений; точно

так же и правители, которые, руководясь здравым смыслом, запрещали взимать

большие проценты и не помышляли, что они делают таким образом условия займа

еще более тягостными для заемщиков. Человек, который в тот момент, когда

книгопечатание заменило переписывание книг, предсказал бы, что число лиц,

занимающихся книжным делом, вследствие этого увеличится, был бы признан

абсолютно лишенным здравого смысла. Таким же показался бы и человек, который

в эпоху замены экипажей железными дорогами сказал бы, что число лошадей,

которое понадобится для перевозки пассажиров и груза со станции и на

станцию, превысит число их, замещенное паровозами. Таких примеров можно бы

было привести бесчисленное множество. Те, которые помнят, что самые простые

явления производят действия, часто в высшей степени отличные от тех, какие

при этом ожидались, поймут, как часто это должно иметь место среди явлений

сложных. Что воздушный шар поднимается от действия той же силы, которая

вызывает падение камня; что таяние льда может быть значительно задержано

посредством завертывания его в одеяло; что самый простой способ воспламенить

калий это бросить его в воду, - все это истины, которые человеку, знакомому

только с внешнею стороной предметов, покажутся очевидными нелепостями. И

если даже тогда, когда факторы немногочисленны и несложны, результаты могут

абсолютно противоречить кажущейся возможности, тем более могут они часто

разниться там, где факторы многочисленны и взаимно связаны. Французское

изречение по поводу политических событий: "Всегда случается то, чего не

ожидаешь", - изречение, которое французы в последнее время не раз

подтверждали на деле, должно бы постоянно иметься виду у законодателя и у

тех, которые стремятся ускорить законодательную деятельность. Остановимся на

минуту и рассмотрим ряд, по-видимому, невозможных результатов, созданных

социальными силами.

Вплоть до последнего времени думали, что язык - сверхъестественного

происхождения. Что этот разработанный аппарат символов, столь удивительно

приспособленный для передачи мыслей от одного ума к другому, есть дар

чудесный, это казалось бесспорным. Люди не могли себе представить, каким

путем могли явиться эти многосложные соединения слов различного порядка,

рода и вида, с их формой, делающей их способными соединяться между собою и

составлять вечно новые комбинации, вполне точно передающие любую идею по

мере ее возникновения. Гипотеза, что и язык слагался медленно и постепенно в

общем процессе эволюции из постоянного употребления знаков, первоначально

главным образом химических, затем частью мимических, частью вокальных и,

наконец, уже только вокальных, - эта гипотеза никогда не приходила в голову

людям на ранних ступенях цивилизации; когда же она наконец пришла им в

голову, они сочли ее слишком чудовищною нелепостью. Между тем эта чудовищная

нелепость оказалась истиной. Эволюция языка, теперь уж достаточно изученная,

показывает нам, что все отдельные слова, все выдающиеся черты структуры речи

имели естественный генезис, и дальнейшие исследования ежедневно приносят нам

новые и совершенно очевидные доказательства того, что этот генезис с самых

первых шагов был явлением вполне естественным, и не только естественным, но

и самопроизвольным. Ни один язык не был создан по искусственно составленной

схеме каким-нибудь правителем или какой-нибудь законодательной коллегией. Не

на съезде ученых изобретались части речи и устанавливались правила для их

потребления. Мало того, начавшись без всякого юридического основания или

установленной власти, этот процесс продолжался сам собой, и ни один человек

того не заметил. Только под влиянием потребности во взаимном общении, в

обмене мыслей и чувств, только из личных целей люди мало-помалу развивали

речь, абсолютно упуская из виду, что они делают не только то, чего требуют

их личные интересы. И это бессознательное отношение продолжается даже и

теперь. Возьмите все население земного шара, и вы вряд ли найдете одного

человека из миллиона людей, который знал бы, что в своей повседневной речи

он продолжает далее тот самый процесс, при помощи которого развился язык.

Я начинаю, таким образом, прямо с основного пункта той аргументации,

которую намереваюсь привести дальше. Останавливаясь на минуту на этом

примере, я имел главным образом в виду показать, насколько результаты

социологических процессов превосходят все представления не только так

называемого здравого смысла, но даже и представления развитого здравого

рассудка; и что даже те, которые до самой высокой степени развили в себе

"научное употребление воображения", не в состоянии их предвидеть. Но главным

образом мне хотелось показать, как поразительны результаты, достигнутые

косвенным и бессознательным образом кооперацией людей, просто занятых

преследованием своих личных целей. Перейдем теперь к специальному предмету

этой статьи.

Я с большим сожалением следил за той поддержкой, какую оказывал своим

заслуженным высоким авторитетом проф. Гексли школе политиков, которая вряд

ли нуждается в поддержке, потому что у нее так мало противников. Я сожалею

об этом тем более, что до сих пор люди, подготовленные к изучению социологии

предварительным изучением биологии и психологии, почти не высказывались по

данному вопросу, и то, что проф. Гексли, который в силу как своей общей

эрудиции, так и специальных познаний наиболее подготовлен судить об этом

вопросе, пришел к выводам, изложенным в последнем номере "Fortnightly

Review", подействует обескураживающим образом на небольшое число лиц,

пришедших к противоположным взглядам. Но как бы я ни сожалел об открытом

противодействии проф. Гексли обшей политической доктрине, мною исповедуемой,

я не имею здесь в виду возражать на его доводы вообще; меня удерживает от

этого частью нежелание останавливаться на пунктах разногласия с человеком,

которого я так глубоко уважаю, частью же сознание, что то, что я выскажу,

будет повторением главным образом того, что было мною уже раньше так или

иначе высказано. На одном только вопросе я считаю себя обязанным

остановиться. Проф. Гексли молчаливо вопрошает меня и ставит, таким образом,

передо мной альтернативу, выход из которой для меня очень неприятен. Не

отвечая на его вопросы, я тем самым позволяю заключить, что не имею на него

ответа и что, следовательно, доктрина, которую я исповедую, не выдерживает

критики; приходится, следовательно, дать на этот вопрос соответствующий

ответ. Как это мне ни неприятно, я вижу, что как общественные, так и личные

интересы требуют, чтобы я сделал это.

Если бы я имел возможность полнее разработать свою статью, на которую

ссылается проф. Гексли, вопрос не был бы, может быть, вовсе поднят. Эта

статья заключается следующими словами: "Мы намеревались высказать здесь

некоторые замечания относительно различных типов социальной организации, а

также сказать несколько слов о социальных метаморфозах, но мы достигли уже

указанных нами здесь границ". Это дальнейшее развитие понятий, которые я

имею в виду изложить в "Основаниях социологии", я должен наметить здесь в

кратких чертах, чтобы сделать свой ответ достаточно понятным. Мне придется

при этом сказать многое, что было бы совершенно излишне, если бы этот ответ

предназначался исключительно только для проф. Гексли, - в таком случае

достаточно было бы легких намеков на общие явления организации, с которыми

он неизмеримо более знаком, чем я. Но так как убедительность моего ответа

должна быть отдана на суд обыкновенного читателя, то этот последний должен

быть снабжен необходимыми для этого данными, причем точность моего изложения

подлежит контролю проф. Гексли.

Первоначальная дифференциация в структурах организмов, как она

обнаруживается в истории каждого отдельного организма, так же как и в

истории всего органического мира в его целом, есть дифференциация на части

внешние и внутренние, - на части, поддерживающие непосредственное общение с

окружающею средой, и части, не находящейся в непосредственном с нею общении.

Мы видим это как в тех мельчайших низших формах, неправильно, хотя и

удобопонятно называемых иногда одноклеточными, так и в наиболее развитом

отделе существ, которые на основании серьезных соображений рассматриваются

как агрегаты существ более низких. У этих сложных организмов различают две

оболочки - эндодерму и эктодерму, мало отличающиеся одна от другой, из них

одна служит для образования пищеварительного мешка, другая является внешней

оболочкой тела. Согласно описанию их, данному проф. Гексли в его Oceanic

Hydrozoa, эти слои представляют обыкновенно, если и не всегда, так как

существуют исключения, особенно между паразитами, органы питания и органы

внешних сношений. В зародышах высших типов каждый из этих слоев делается

двойным, благодаря присоединению образовавшегося между ними и расщепившегося

на два средних слоя; из внешнего двойного слоя развивается вся внешняя

оболочка тела, с его конечностями, нервной системой, органами чувств,

мышцами и т. д., тогда как из внутреннего двойного слоя развивается пищевой

канал, с его придаточными органами, а также сердце и легкие. Хотя в высших

типах эти две системы органов, поглощающих и расходующих пищу, настолько

связаны разветвлением кровеносных сосудов и нервов, что это деление не может

быть точно проведено, но в целом все же вышеизложенный контраст остается в

силе. Следовательно, уже в самом начале возникает это разделение, которое

предполагает одновременно кооперацию и антагонизм: кооперацию - так как в то

время как наружные органы доставляют внутренним пищу в сыром виде,

внутренние органы перерабатывают и доставляют наружным органам материал

готовый, который дает им возможность исполнять свое назначение; антагонизм -

потому что каждая система органов, существующих и развивающихся за счет

этого переработанного материала, не может присвоить себе какую-либо часть

общего запаса, не уменьшая на такую же величину запас, нужный для других

частей. Эта общая кооперация и этот общий антагонизм усложняются

специальными кооперациями и специальными антагонизмами, как только две

большие системы органов достигают известной степени развития. Первоначально

простой пищевой канал, дифференцируясь на различные части, становится

агрегатом структур, которые благодаря кооперации лучше исполняют свои

функции, между которыми тем не менее возникает антагонизм, так как каждая из

них должна восстановить свои потери и приобрести материал для дальнейшего

развития за счет общего запаса питания, необходимого для них всех. Точно так

же, когда наружная система развивает специальные органы чувств и конечности,

между ними также возникают вторичные виды кооперации и вторичные виды

антагонизма. Разнообразие комбинаций их действий успешнее обеспечивает

питание; но вместе с тем деятельность каждой отдельной группы мышц или

нервов вызывает трату некоторой части питательного материала,

предназначенного для внешних органов, и происходит за счет всего организма.

Таким образом, общий план строения как в целом, так и в деталях заключается

одновременно в комбинации и расчленении. Все органы объединяются на почвы

служения интересам организма, в состав которого входят, но при этом все они

имеют и свои специальные интересы и конкурируют один с другим из-за

распределения между ними крови.

Форма управления, контроля и координации развивается вместе с развитием

этих систем органов; наконец, появляются две управляющие системы. Возникает

общее различие между двумя управляющими системами, принадлежащими к двум

большим системам органов. Вопрос, образовалась ли внутренняя управляющая

система первоначально из внешней или нет, здесь не важен: в развитом

состоянии она в значительной мере независима {Здесь и в дальнейшем изложении

я имею в виду управляющие системы Vertebrata потому, что их соотношения в

этом большом отделе животного царства гораздо лучше изучены, а не потому,

что подобных соотношений не существовало также и в других отделах его.

Например, в большом отделе Annulosa эти управляющие системы представляют

отношения для нас в высшей степени поучительные. Ибо в то время, как низшие

Annulosa имеют только одну систему нервных узлов, высший их тип (как, напр.,

моль) имеет нервную систему, управляющую внутренними органами, а также более

ясную систему, управляющую органами внешнего сношения. И этот контраст

аналогичен одному из контрастов между культурным и некультурным обществом,

ибо в то время, как у некультурных и малокультурных существует только

простая система управляющих органов (agereus), y вполне цивилизованных, как

мы вскоре увидим, существуют две системы управляющих органов (ageneus)

соответственно внешней и внутренней структурам.}.

Если мы рассмотрим их соответственные функции, мы поймем происхождение

этого различия. Для того чтобы внешние органы могли успешно кооперировать в

целях захватить добычу, избежать опасности и т. д., необходимо, чтобы они

находились под такой властью, которая была бы способна направлять их

соединенные действия то так, то иначе, в зависимости от изменения внешних

обстоятельств. Необходимо в каждый данный момент быстрое применение к более

или менее новым условиям, и, следовательно, нужен сложный централизованный

нервный аппарат, которому все эти органы быстро и безусловно повиновались

бы. Управляющий центр, необходимый для внутренней системы органов, другого

рода и гораздо проще. Когда приобретенная внешними органами пища уже попала

в желудок, необходимая кооперация внутренних органов, хотя и изменяется

несколько в зависимости от количества или рода пищи, тем не менее

представляет общее единообразие и должна происходить более или менее

одинаково, каковы бы ни были внешние условия. В каждом случае пища должна

превратиться в кашицу, перемешанную с различными растворяющими выделениями и

передвигаемую по известному пути, на котором та часть ее, которая служит для

питания, задерживается поглощающими поверхностями. Для того чтобы эти

процессы совершались успешно, участвующие в них органы должны быть снабжены

годною для этого кровью; для этой цели сердцу и легким приходится работать с

большею силой. Эта кооперация внутренних органов, происходящая со

сравнительным единообразием, регулируется нервной системой, в значительной

мере независимой от той более высокой и более сложной нервной системы,

которая управляет органами внешними. Акт глотания, конечно, главным образом

происходит при помощи высшей нервной системы, но проглоченная пища

раздражает одним своим присутствием местные нервы, посредством этих

последних местные нервные узлы и косвенно, через нервные сплетения с другими

узлами, возбуждает все остальные внутренние органы к кооперативной

деятельности. Правда, функции симпатической или узловой нервной системы, или

"нервной системы органической жизни", как ее иначе называют, не вполне

исследованы. Но раз мы положительно знаем, что некоторые из ее сплетений,

как например, сердечные, представляют те центры местной стимуляции и

координации, которые могут действовать самостоятельно, хотя и находятся под

влиянием высших центров, мы можем смело заключить, что другие и более

обширные сплетения, распространенные между внутренностями, тоже являются

такими местными и в значительной степени независимыми центрами; тем более

что нервы, которые они посылают к внутренностям для соединения со многими

второстепенными узлами, рассеянными среди них, значительно превосходят в

количестве сопровождающие их цереброспинальные волокна, и предполагать,

что-либо другое значило бы оставить открытым вопрос: в чем заключаются их

функции? - а равно и вопрос: каким образом совершаются эти бессознательные

координации внутренностей? Нам остается только исследовать род кооперации,

существующей между этими двумя нервными системами. Эта кооперация является

одновременно и общей и частной. Общая кооперация - это та, при помощи

которой каждая система органов получает возможность возбуждать к

деятельности другую систему органов. Пищевой канал вызывает посредством

известных нервных сплетений высшей нервной системы ощущение голода и

побуждает таким образом делать усилия, какие необходимы, чтобы добыть пищу.

И обратно: действие нервно-мышечной системы или, по крайней мере, ее

нормальная деятельность посылает внутрь сердечным или иным сплетениям целый

ряд стимулов, возбуждающих деятельность внутренностей. Специальная

кооперация - та, при помощи которой одна система как бы сдерживает косвенным

образом другую систему. Волокна симпатической нервной системы сопровождают

каждую артерию на всем протяжении органов внешнего сношения и обусловливают

ее сокращение; обратное действие вызывается некоторыми цереброспинальными

волокнами, сплетающимися с симпатическим нервом во внутренней полости;

блуждающий и другие нервы производят задерживающее действие на сердце,

кишечник, поджелудочную железу и т. д. Несмотря на некоторые сомнительные

подробности, интересующий нас здесь факт достаточно очевиден. Соответственно

двум системам органов, существуют две нервные системы, в значительной мере

независимые одна от другой, и если не подлежит сомнению, что высшая система

воздействует на низшую, то также несомненно и то, что низшая очень сильно

влияет на высшую. Сдерживающее действие симпатической нервной системы на

кровообращение при помощи нервно-мышечной системы неоспоримо; таким образом,

становится возможным то, что при усиленной работе внутренних органов

нервно-мышечная система утомляется в такой значительной степени {Идя

навстречу возражению, которое будет мне, может быть, сделано, что опыты

Бернара, Людвига и др. относительно некоторых желез показывают, что нервы

цереброспинальной системы управляют выделительным процессом, я хотел бы

высказать, что как в этих случаях, так и во многих других, в которых изучены

были относительные функции цереброспинальных нервов и симпатической нервной

системы, брались органы, в которых ощущение является или стимулом

деятельности, или сопутствующим ему фактором, и что поэтому эти случаи не

позволяют нам делать заключений применительно к случаям, где речь идет о

внутренних органах, которые при нормальном состоянии исполняют свои функции

без ощущений. Возможно даже, что функции симпатических волокон,

сопровождающих артерии внешних органов, играют просто вспомогательную роль

по отношению к центральным частям симпатической системы, которые возбуждают

и регулируют работу внутренних органов, - вспомогательную в том смысле, что

они задерживают прилив крови к внешним органам в тех случаях, когда она

необходима внутренним; цереброспинальная система производит задержку (кроме

ее действия на сердце), действующую в обратном смысле. И возможно, что это

есть способ поддержать ту конкуренцию из-за питания, которая возникает, как

мы видели с самого начала, между этими двумя большими системами органов.}.

Дальнейший факт, интересующий нас здесь, заключается в том контрасте,

который представляет у различных родов животных степень развития этих двух

больших систем, которые соответственно обусловливают внешние и внутренние

функции. Существуют такие активные существа, у которых органы движения,

органы чувств, вместе с комбинирующим их действия нервным аппаратом,

занимают значительное место по сравнению с органами питания и их придатками,

и в то же время существуют такие малоактивные создания, в которых те же

органы внешних сношений занимают очень незначительное место сравнительно с

органами питания. И что еще замечательно и для нас особенно поучительно -

это то, что тут часто имеет место метаморфоза, характерной чертой которой

является значительное изменение в соотношении этих двух систем, -

метаморфоза, сопровождающая глубокое изменение в образе жизни. Наиболее

обычная метаморфоза иллюстрируется очень разнообразно миром насекомых. В

течение личиночного периода в жизни бабочки ее органы питания значительно

развиты, тогда как внешние органы развиты очень мало, а когда затем, во

время периода покоя, внешние органы претерпевают громадное развитие,

делающее возможным деятельное и многообразное приспособление насекомого к

окружающему миру, пищеварительная система становится сравнительно

незначительной. С другой стороны, у низших беспозвоночных наблюдается очень

обычная метаморфоза противоположного характера. Молодой индивидуум с

совершенно ничтожной пищеварительной системой, но снабженный конечностями и

органами чувств, свободно плавает по всем направлениям. Затем он

устраивается в таком месте, где можно находить пищу, не прибегая к

движениям, теряет в значительной степени свои внешние органы, развивает

систему внутренних органов и, по мере роста, принимает вид, чрезвычайно мало

напоминающий первоначальный вид, приспособленный почти исключительно к

питанию и размножению.

Но обратимся теперь к организму социальному и к тем аналогиям в

строении и функциях, которые могут быть в нем прослежены. Понятно, что

аналогии между явлениями, которые представляет собою индивидуум, т. е.

агрегат физически связный, и явлениями, которые представляют физически

несвязный агрегат индивидуумов, распространенных на большом пространстве, не

может быть видимой или ощутимой; здесь возможна только аналогия между

системами, между методами организации. Существующие аналогии являются

продуктом несомненной общности обеих организаций: в той и другой существует

взаимная зависимость частей, что и составляет зерно всякой организации. Этим

определяется и параллелизм между организмом индивидуальным и социальным.

Понятно, что этот параллелизм сопровождается и глубокими различиями между

агрегатами. Одно из основных различий заключается в том, что, в то время как

в индивидуальном организме есть только один центр сознания, способный

ощущать удовольствия или страдания, в организме социальном этих центров

столько же, сколько в нем заключается индивидуумов, а самый их агрегат не

чувствует ни удовольствия, ни страданий, - обстоятельство, коренным образом

изменяющее их цели.

Рассмотрим же теперь вышеупомянутый параллелизм. В обществе, как и в

индивидууме, имеется ряд структур, делающих его способным воздействовать на

окружающую среду, как, например, приспособления для нападения и защиты,

армия, флот, укрепленные и снабженные гарнизоном пункты. И вместе с тем

общество имеет организацию промышленную, поддерживающую все те процессы,

которые создают жизнь нации. И хотя обе системы органов - системы внешней и

внутренней деятельности - и не находятся между собой в совершенно таком же

отношении, как внешние и внутренние органы животного, так как промышленные

органы в обществе людей сами снабжают себя сырыми материалами, вместо того

чтобы получать их от внешних органов, они тем не менее связаны отношением в

другом смысле аналогичным. Тут сразу открываются перед нами явления как

кооперации, так и антагонизма. При помощи системы оборонительной

промышленная система получает возможность поддерживать свои функции, не

испытывая вреда со стороны внешних врагов, и, с другой стороны, при помощи

промышленной системы, снабжающей ее материалом для питания, оборонительная

система получает возможность поддерживать эту безопасность. И в то же самое

время эти две системы находятся во взаимном антагонизме, так как обе в своем

существовании зависят от общего для них обеих запаса продуктов. Далее, в

социальном, как и в индивидуальном, организме эта первичная кооперация и

первоначальный антагонизм подразделяются на вторичные виды кооперации и

антагонизма. Присматриваясь к промышленной организации, мы замечаем, что

земледельческая и мануфактурная отрасли взаимно помогают одна другой

посредством обмена своих продуктов, но в других отношениях находятся между

собою в антагонизме, так как каждая стремится взять наибольшую сумму

продуктов, принадлежащую другой, в обмен на свои собственные продукты. То же

самое замечается и во всех областях мануфактурной деятельности. Из общего

дохода, получаемого Манчестером за свои товары, Ливерпуль старается

захватить возможно большую долю за доставляемый им сырой материал, Манчестер

стремится дать возможно меньше, и оба они в то же самое время кооперируются

в снабжении остальной части общества необходимыми для него ткацкими

фабрикатами, причем опять-таки стараются получить от него общими силами

возможно больше за свои товары.

Таков, с теми или другими изменениями, обычный ход вещей во всех

отраслях промышленной организации. Побуждаемые своими собственными

потребностями или потребностями своих детей, и единичные личности, и более

или менее агрегированные группы их быстро открывают у своих сограждан

какую-нибудь, неудовлетворенную потребность и охотно удовлетворяют ее в

обмен на удовлетворение своих собственных потребностей, и действие этого

процесса неизбежно ведет к тому, что самая сильная потребность,

удовлетворение которой оплачивается лучше других, привлекает наибольшее

число работников, так что при этом получается постоянное уравновешивание

потребностей и служащих для их удовлетворения приспособлений.

Мы переходим теперь к регулятивным структурам, управляющим действиями

этих двух кооперирующих систем. Как в индивидуальном организме, так и в

социальном внешние части находятся под строгим контролем центра. Для

приспособления к изменчивым и неожиданным переменам в окружающей среде

внешние органы должны быть способны к быстрым комбинациям как

оборонительного, так и наступательного характера, а для того чтобы действия

их могли быстро комбинироваться сообразно каждому возникающему требованию,

эти органы должны быть всецело подчинены высшей исполнительной власти: армии

и флот должны управляться деспотически. Совершенно другое дело регулятивный

аппарат, потребный для промышленной системы. Система, поддерживающая питание

общества, как и система внутренних органов питания индивидуума, имеет

регулятивный аппарат, в значительной степени отличающийся от того, который

управляется внешними органами. Не в силу правительственного указа сеет

фермер столько-то пшеницы и столько-то ячменя или делит свою землю в

надлежащем отношении на пашню и луга. Не по телеграмме "Ноте Office'a"

изменяется производство шерстяных изделий в Лидсе так, чтобы оно точно

соответствовало существующим запасам и ожидаемому количеству шерсти.

Стеффордшир производит надлежащее количество гончарных изделий, Шеффилд -

ножовый товар с быстротой, соответствующей спросу, также без всякого

поощрения или задержки со стороны законодательной власти. Получаемые

фабрикантами и фабричными центрами импульсы к усилению или сокращению

производства совершенно другого происхождения. Они побуждаются к усилению

или сокращению размеров своей деятельности частью прямыми заказами

распределителей, частью косвенными указаниями, заключающимися в отчетах о

состоянии рынка на всем пространстве государства. Регулятивный аппарат,

благодаря которому эти промышленные органы дружно кооперируют, действует

приблизительно так, как симпатическая нервная система у позвоночного

животного. Между большими центрами производства и распределения существует

система сообщения, побуждающая или задерживающая их деятельность сообразно

изменяющимся обстоятельствам. Между главнейшими провинциальными городами и

Лондоном существует ежечасная передача известий, в зависимости от которых

изменяются цены, заказываются товары, переводится с места на место капитал,

смотря по тому, где больше надобность в нем. Все это происходит без всякого

министерского надзора, без предписания со стороны тех исполнительных

центров, которые комбинируют действия внешних органов. Существует, однако

же, один чрезвычайно важный род влияния, которое эти высшие центры

производят на различные виды промышленной деятельности, а именно:

задерживающее влияние, предупреждающее агрессивные действия прямого или

косвенного характера. Необходимое условие, при котором только и возможно

нормальное течение продуктивного и распределительного процесса: где

происходит работа или трата, там должен быть пропорциональный приток

материала для восстановления. И обеспечение этого не менее важно, чем

обеспечение исполнения договоров. Совершенно аналогично тому, как физический

орган, исполняющий свои функции и не получающий соответственного притока

крови, должен прийти в упадок, причем и весь организм страдает, так и

промышленный центр, выработавший и выславший свой специальный товар и не

получивший в обмен соответствующего количества других товаров, должен прийти

в упадок. Если мы спросим, какое необходимое условие для предупреждения

этого местного расстройства питания и упадка, мы увидим, что оно заключается

в том, чтобы взаимные соглашения неукоснительно приводились в исполнение,

товары оплачивались по условленным ценам и правосудие надлежащим образом

отправлялось.

Еще один выдающийся параллелизм должен быть здесь описан, а именно тот,

который существует между метаморфозами, имеющими место в обоих

вышеупомянутых случаях. Эти метаморфозы аналогичны в том отношении, что обе

представляют изменения во взаимных соотношениях внешней и внутренней системы

органов, а также и в том, что происходят при аналогичных условиях. С одной

стороны, мы видим простой тип маленького общества - это кочующая ватага

дикарей, - тип по своей организации совершенно хищнический Он представляет

не что иное, как кооперативную структуру для военных целей- промышленная

часть почти совершенно отсутствует и, поскольку существует, представлена

исключительно женщинами. Когда кочующее племя становится оседлым, начинает

обнаруживаться и промышленная организация, особенно там, где посредством

завоеваний приобретен класс рабов, который может быть принужден к работе.

Тем не менее хищнический строй еще долго сохраняет за собой господство. За

исключением рабов и женщин, все политическое целое состоит из частей,

организованных для нападения и защиты, и действует успешно соответственно

тому, насколько власть над ним централизована. Общества подобного рода,

продолжая подчинять себе соседние общества и развивая довольно сложную

организацию, тем не менее сохраняют преобладающий хищнический тип, при

котором промышленные структуры возникают в таком именно количестве, какое

необходимо для поддержания существования структур, служащих для нападения и

защиты. Прекрасный пример последнего типа представляет Древняя Спарта.

Отличительные черты подобного социального типа следующие: каждый член

господствующей расы есть воин; война составляет главное дело жизни; каждый

член подчинен строгой дисциплине, приспосабливающей его для этого дела;

централизованная власть управляет всеми видами социальной деятельности до

подробностей повседневной жизни человека включительно, и, наконец,

благосостояние государства - все, и индивидуум живет только для его пользы.

Эти черты сохраняются до тех пор, пока окружающие общества по своему

характеру продолжают требовать и поддерживают в действии воинствующую

организацию. Когда, благодаря главным образом завоеваниям и образованию

крупных агрегатов, воинственная деятельность становится менее постоянной и

война перестает быть занятием каждого свободного человека, тогда начинают

брать верх промышленные структуры. Не останавливаясь в подробностях на этом

переходном моменте, достаточно взять как образец мирного или промышленного

типа Северо-Американские Штаты до последней войны. Тут военная организация

уже совершенно исчезла: редкие местные сборы милиции превратились в

увеселительные сборища, и все, что имеет отношение к военному делу находится

во всеобщем презрении. Отличительные черты мирного или промышленного типа

следующие: центральная власть сравнительно слаба, она почти вовсе не

вмешивается в частные действия индивидуумов и, наконец, государство не

представляет уже нечто такое, для блага чего существуют отдельные лица;

напротив, оно само должно служить на пользу этих отдельных лиц.

Нам остается только еще прибавить, что эта сопутствующая развитию

культуры метаморфоза очень быстро регрессирует, как только внешние условия

перестают быть для нее благоприятными. Во время последней войны в Америке

похвальба м-ра Сэуорда (Seward) - "мне достаточно прикоснуться к этому

колокольчику, и каждый человек в самом отдаленном штате станет пленником

государства" (похвальба не пустая, вызвавшая горячее одобрение со стороны

многих членов республиканской партии) - показывает нам, как быстро рядом с

развитием воинствующей деятельности стремится к осуществлению и полезный для

нее тип централизованной структуры и как скоро нарождаются соответствующие

чувства и идеи. Наша собственная история с 1815 г. представляет двойной

пример такого рода метаморфозы. В течение тридцатилетнего мирного периода

воинствующая организация сократилась, воинственные чувства значительно

охладели, в то же время быстро расцвела промышленная деятельность; признание

индивидуальных прав граждан получило большую определенность, и многие

ограничительные и деспотические постановления совершенно исчезли. И обратно:

со времени оживления воинственной деятельности и воинственного строя на

континенте возродилась и наша собственная организация, служащая для защиты и

нападения, и более резко обозначилось стремление к усилению центральной

власти, обычно сопровождающее этот строй.

Закончив это несколько длинное вступление, я готов приступить к ответу

на поставленный мне вопрос. Процитировав некоторые места из того моего опыта

("Социальный организм"), который я несколько пополнил на предшествующих

страницах, и высказав некоторое согласие с моими мнениями, - согласие,

которое я высоко ценю, так как оно исходит от такого авторитетного судьи,

проф. Гексли приступает со свойственной ему тонкостью к анализу

несоответствия, существующего якобы между некоторыми приведенными в этом

опыте аналогиями и моей доктриной об обязанностях государства. Ссылаясь на

одно место в моей статье, в котором я излагаю функции индивидуального ума,

как "уравновешивающего интереса жизни - физические, умственные, моральные,

социальные", и сравнивая их с функциями парламента, "уравновешивающего

интересы различных классов общества", присовокупляя, что хороший парламент

тот, в котором партии разделяются соответственно этим различным интересам

так, что их соединенное законодательство дарует каждому классу столько,

сколько совместимо с правами других классов", проф. Гексли говорит:

"Все это представляется совершенно справедливым, но если сходство между

физиологическим и политическим организмом может служит указанием не только

того, что последний представляет, и как стал тем, что он есть, но также чем

он должен быть и чем стремится стать, я не могу не думать, что истинный

смысл данной аналогии глубоко противоречит отрицательному взгляду на функцию

государства.

Представим себе, что, согласно этому взгляду, каждая мышца стала бы

утверждать, что нервная система не имеет права вмешиваться в ее сокращения,

за исключением тех случаев, когда они являются помехой для сокращения других

мышц, или что каждая железа настаивала бы на своем праве выделять секрет,

поскольку это не мешает выделениям других желез; представим себе далее, что

каждая клеточка пользуется полною свободой следовать своим "интересам" и что

laisser faire сделалось всеобщим законом, - что станется в таком случае с

физиологическим организмом?".

Первое, что я замечу на этот вопрос, это то, что, если бы я

придерживался доктрины Прудона, который прямо называет себя "анархистом", и

если бы наряду с этой доктриной я высказывал вышеизложенную теорию

социального строя и его функций, непоследовательность, доказываемая этим

вопросом, была бы очевидна и вопрос должен бы быть признан не имеющим

ответа. Но так как я не разделяю мнений Прудона и считаю, что в пределах

своих истинных границ правительственные действия не только законны, но и в

высшей степени важны, я не понимаю, какое отношение я имею к вопросу,

который по смыслу своему предполагает с моей стороны отрицание законности и

важности правительственной деятельности. Я не только утверждаю, что

ограничительная власть государства по отношению к отдельным индивидуумам,

корпорациям или классам индивидуумов необходима, но утверждал даже, что она

должна быть более реальна, должна быть шире, чем в настоящее время {См.

Social static, ch. XXI, "The Duty of the State". См. также опыт

"Чрезмерность законодательства".}. А так как выполнение такого контроля

предполагает существование соответствующего контролирующего аппарата, то

вопрос, что случилось бы, если бы действия этого контролирующего аппарата

были воспрещены, не может поставить меня в затруднительное положение. По

поводу этого общего взгляда на вопрос я должен еще заметить, что, сравнивая

национальное совещательное собрание с совещательною ролью нервного центра у

позвоночного животного, как соответственно уравновешивающих интересы

общества и индивидуума, причем оба действуют посредством процесса

представлений, я не отождествляю эти два ряда интересов, ибо в обществе (по

крайней мере, мирном) эти интересы относятся главным образом к внутренним

действиям, тогда как в живом индивидууме они имеют дело преимущественно с

действиями внешними. Те "интересы", о которых я здесь говорю, которые, по

моему мнению, уравновешиваются представительным правящим органом, это те

противоречивые интересы различных классов и различных индивидуумов,

уравновешивание которых заключается только в предупреждении агрессивных

действий и в отправлении правосудия.

От этой общей постановки вопроса, не касающейся меня, я перехожу теперь

к более специальной постановке его, которая меня действительно касается.

Разделяя действия правящих структур как в индивидуальных, так и в

политических организмах на положительно-регулятивные и

отрицательно-регулятивные, т. е. на такие, которые возбуждают и направляют,

в отличие от тех, которые только задерживают, я должен сказать, что если бы

мне здесь предложили вопрос: что случится, если контролирующий аппарат

перестанет действовать? - я должен бы был дать два совершенно

противоположных ответа, смотря по тому, какая из этих двух систем органов

имеется при этом в виду. Если бы в индивидуальном организме каждая мышца в

отдельности стала независимой от совещательных и исполнительных центров, из

этого возникло бы совершенное бессилие: при отсутствии мышечной координации

невозможно было бы стояние на ногах, еще менее - воздействие на окружающую

среду, и организм стал бы добычей первого встречного врага. Для того чтобы

надлежащим образом комбинировать действия этих внешних органов, большие

нервные центры должны исполнять функции, имеющие одновременно

положительно-регулятивный и отрицательно-регулятивный характер - они должны

предписывать действия и задерживать их. То же самое относится и к внешним

органам политического организма. Для того чтобы сделать возможными те

быстрые комбинации и приспособления, которые необходимы ввиду изменчивых

действий внешних врагов, нужно, чтобы структуры, служащие для защиты и

нападения, деспотически управлялись центральною властью. Но если, вместо

того чтобы спрашивать, что случилось бы, если бы внешние органы в том и

другом случае были освобождены от контроля больших правящих центров, мы

спросим, что случилось бы, если бы внутренние органы (промышленные

коммерческие организации в одном случае, питательные и распределительные - в

другом) были лишены подобного контроля, ответ получился бы иной. Оставим в

стороне дыхательную и некоторые другие менее важные служебные части

индивидуального организма, не имеющие аналогичных частей в социальном

организме, и ограничимся рассмотрением поглощающих, обрабатывающих и

распределяющих структур, которые встречаются в обоих. Мне кажется, можно

было бы с успехом утверждать, что как в одном, так и в другом случае они не

нуждаются в положительно-регулятивном контроле со стороны больших правящих

центров, а только в отрицательно-регулятивном. Но обратимся к фактам {Во

избежание возможного недоразумения по поводу терминов

положительно-регулятивный и отрицательно-регулятивный позволю себе пояснить

их несколькими краткими примерами. Если человек владеет землей, а я

обрабатываю ее для него всю или только некоторую часть ее или научаю его

способам обработки ее, мои действия положительно-регулятивны, но если,

предоставляя его хозяйство всецело его собственным силам и разумению, я

только удерживаю его от захвата чужой жатвы или нарушения чужих границ или

засорения чужого поля, мои действия отрицательно-регулятивные. Между

обеспечением человеку его целей или поддержкой его в достижении их и

удержанием его, когда он при этом врывается в жизнь других граждан, разница

весьма значительная.}.

Пищеварение и кровообращение совершаются в полном порядке у лунатиков и

идиотов, хотя высшие нервные центры у них расстроены или в некоторых своих

частях даже совершенно отсутствуют. Жизненные функции не прекращаются во

время сна, они становятся только менее интенсивными, чем тогда, когда мозг

бодрствует. В детстве, когда цереброспинальная система почти бессильна и не

в состоянии выполнять даже таких простых действий, как управление

сфинктерами, функции внутренних органов деятельны и правильны, и даже у

взрослого остановка мозговой деятельности, проявляющаяся

нечувствительностью, или даже общий паралич спинной мозговой системы,

вызывающий неподвижность всех конечностей, не останавливают этих функций в

течение довольно продолжительного времени, хотя они и начинают неизбежно

ослабевать за отсутствием спроса, который предъявляется к ним со стороны

активной системы внешних органов. Зависимость этих внутренних органов от

положительно-направляющего контроля высших нервных центров так

незначительна, что их самостоятельность становится иногда очень неудобной.

Никакое предписание, посланное внутренним органам, не в силах остановить

понос; точно так же, когда неудобоваримое блюдо ускоряет ночью

кровообращение, вызывая бессонницу, никакое веление мозга не может заставить

сердце биться спокойнее. Не подлежит сомнению, что эти жизненные процессы

значительно видоизменяются под влиянием общего возбуждения и задержки со

стороны цереброспинальной системы, но что они в очень значительной степени

независимы, это не может, мне кажется, подлежать сомнению. Тот факт, что

перистальтические движения кишечника могут продолжаться после перерезки его

нервных волокон и что сердце (у хладнокровных позвоночных, по крайней мере)

продолжает пульсировать еще некоторое время после отделения его от туловища,

ясно показывает, что свободная деятельность этих жизненных органов служит

потребностям всего организма в целом, независимо от действия его высших

регулирующих центров. И это еще более подтверждается произведенными под

руководством Людвига опытами Шмулевича (если только этот факт достоверен),

показывающими, что при выбранных надлежащим образом условиях выделение желчи

может быть поддержано еще некоторое время в вырезанной печени только что

убитого кролика, если через нее продолжает проходить кровь. Есть ответ, и,

как мне кажется, ответ достаточно удовлетворительный, даже и на коренной

вопрос. "Допустим, что каждая отдельная клетка свободна следовать своим

собственным интересам и что laisser aller господствует над всем, - что

станет в таком случае с физиологическим организмом?" Ограничивая

вышеупомянутым образом круг этого вопроса теми органами и частями органов,

которые ведают жизненные процессы, мнение, утверждающее, что хотя они

преследуют свои отдельные "интересы" (ограниченные здесь ростом и

размножением), но благополучие всего организма достаточно обеспечено, мне

кажется очень правдоподобным. Согласно опытам Гунтера, произведенным над

коршунами и чайками, та часть пищевого канала, которой приходится

перемалывать более твердую пищу, чем та, какою обыкновенно питается

животное, приобретает более толстую и твердую внутреннюю оболочку. Когда

сужение кишечника препятствует прохождению содержимого, мышечные стенки

участка, лежащего выше этого места, утолщаются и проталкивают содержимое с

большей силой. Если на каком-нибудь участке кровеносной системы

кровообращение встречает серьезное препятствие, то при этом обыкновенно

происходит гипертрофия сердца или уплотнение его мышечных стенок, дающие ему

возможность гнать кровь с большею энергией. Точно так же и желчный пузырь

утолщается и усиливает свою деятельность, когда закупоривается проток, через

который изливается его содержимое. Все эти изменения происходят совершенно

независимо от мозга, помимо каких бы то ни было его предписаний без всякого

сознания о течении этих процессов. Они вызываются ростом или размножением

или приспособлением местных единиц (будут ли то клетки или волокна),

порождаемыми усилением или изменением выпадающей на их долю деятельности.

Единственное условие, которое непременно должно предшествовать этому

произвольному приспособительному изменению, это то, что эти местные единицы

должны быть снабжены усиленным притоком крови сообразно их усиленной

деятельности, - требование, соответствующее тому, которое в обществе

гарантируется справедливостью, а именно что больший труд должен вести за

собою большую плату. И если бы понадобилось прямое доказательство того, что

система органов, свободно выполняя свои отдельные, независимые функции,

содействует тем самым благу всего агрегата, в состав которого она входит, мы

найдем его в обширном классе существ, которые совершенно лишены нервной

системы и тем не менее обнаруживают, по крайней мере некоторые из них,

значительную степень активности. Прекрасный пример этого представляют

океанические Hydrozoa. Несмотря на "многочисленность и сложность органов у

некоторых из них", эти животные не имеют нервных центров, т. е. лишены

регулирующего аппарата, который координировал бы действия их органов. Один

из высших видов группы заключает в себе различные части, которые носят

название ценосарка, полипита, щупалец (tentacula), гидроциста, nectocalyces,

genocalyces и т. д., и каждая из этих различных частей заключает в себе

множество частично независимых единиц - нитевидные клетки, реснитчатые

клетки, сокращающиеся волокна и т. д., так что весь организм в целом

представляет группу разнородных групп, из которых каждая, в свою очередь,

есть более или менее разнородная группа. При отсутствии нервной системы

устройство неизбежно должно быть таково, что различные единицы и различные

группы единиц, имеющие каждая в отдельности свою собственную жизнь, без

всякого положительного контроля со стороны остальных, в силу своего

устройства, а также относительного положения, в котором она развивалась,

способствуют существованию как друг друга, так и всего агрегата в целом. И

если такова деятельность ряда органов, не связанных нервными волокнами, то

тем более это возможно по отношению к ряду органов, которые, подобно

внутренним органам у высших животных, имеют специальную систему нервных

путей для возбуждения друг друга к совместной деятельности.

Обратимся теперь к тем параллельным явлениям, которые наблюдаются в

социальном организме. И в нем, как в индивидуальном организме, мы видим,

что, в то время как система внешних органов должна быть строго подчинена

большому правящему центру, регулирующему ее в положительном смысле, система

внутренних органов не нуждается в подобном положительном регулировании.

Производство и обмен, которыми поддерживается национальная жизнь, действуют

одинаково успешно как тогда, когда парламент заседает, так и тогда, когда он

не заседает. В то время когда министры охотятся на тетеревов или гоняют

зайцев, Ливерпуль продолжает свой импорт, Манчестер фабрикует, Лондон

распределяет, и все идет своим обычным порядком. Все, что необходимо для

нормального выполнения этих внутренних социальных функций, - это чтобы

сдерживающая или запрещающая структуры оставались в действии: ибо

деятельность всех этих отдельных индивидуумов, корпораций, классов должна

быть направлена так, чтобы не нарушать известных условий, необходимых при

одновременном существовании других деятельностей. Пока порядок не нарушен и

исполнение договоров повсеместно обеспечено, пока для каждого гражданина в

отдельности для всякой комбинации граждан в целом обеспечено полное

условленное удовлетворение за произведенную работу или изготовленный товар,

пока каждый можжет пользоваться трудами свои рук, не нарушая подобных же

прав других граждан, - эти функции успешно будут выполняться, и, несомненно,

более успешно, чем при всяком другом способе регулирования. Для того чтобы

вполне убедиться в этом факте, достаточно рассмотреть происхождение и

деятельность главнейших промышленных структур. Мы остановимся только на двух

из них, наиболее разнородных по своей природе.

Первая из этих структур та, при помощи которой производятся и

распределяются предметы питания. В четвертой вступительной лекции в курс

политической экономии (Introductory Lectures on Political Economy)

архиепископ Уэтли (Whately) замечает:

"Многие из наиболее важных предметов производятся совместной

деятельностью лиц, которые никогда о них и не думают и не имеют ни малейшего

сознания о своем участии в общей деятельности: и это происходит с такой

точностью, полностью и правильностью, с какою вряд ли могла бы сравниться

самая деятельная доброжелательность, руководимая величайшею человеческой

мудростью".

И далее, в подкрепление своей мысли, он прибавляет: "Пусть кто-нибудь

вдумается в задачу ежедневного снабжения разнообразным провиантом такого

города, как Лондон, с его миллионным населением". Он указывает затем на те

многочисленные и серьезные затруднения, сопряженные с неаккуратным подвозом

запасов, способностью к порче многих из них, с колеблющимся числом

потребителей, разнородностью их требований, изменчивостью запасов и

необходимостью сообразоваться с размером потребления и, наконец, со

сложностью распределительного процесса, который должен доставлять каждому

семейству потребное количество этих многочисленных товаров. Рассмотрев все

эти бесчисленные трудности, Уэтли завершает свою картину так:

"И между тем эта задача исполняется лучше, чем она могла бы выполняться

при самом большом усилии человеческого ума, и исполняется посредством

деятельности людей, из которых каждый думает только о своих насущных

интересах, - людей, которые, имея перед глазами цель своекорыстную,

исполняют каждый свою роль с тщательностью и усердием и бессознательно

соединяются между собой для применения наиболее разумных средств и для

осуществления задачи, обширность которой поразила бы их, если бы они над ней

задумались".

Но хотя широко распространенная и сложная организация, при помощи

которой производятся, перерабатываются и распределяются по всему государству

различные роды съестных припасов, и является результатом естественного

развития, а не государственного установления, хотя государство не

определяет, где и в каком количестве следует разводить скот и сеять хлеб, и

не устанавливает на них цены с тем, чтобы запас не был израсходован прежде,

чем явился новый, хотя оно ничего не сделало для того значительного

улучшения в качестве, которому подверглись с течением времени съестные

припасы, и не ему принадлежит заслуга устройства того усовершенствованного

аппарата, при помощи которого хлеб, мясо и молоко являются к нам ежедневно с

такой же правильностью, с какою совершается сердцебиение, - тем не менее,

государство не играло при этом исключительно пассивной роли время от времени

оно причиняло большой вред Эдуард I, запретивший всем городам давать

пристанище скупщикам (forestallers), и Эдуард VI, объявивший преступлением

покупку зерна с целью перепродажи его, препятствовали тем самым процессу,

при помощи которого потребление приноравливается к предложению, и сделали

все, что было в их силах для того, чтобы вызвать в стране неизбежное

чередование изобилия и голода. То же самое было и с многочисленными

законодательными попытками регулирования той или другой отрасли торговли

съестными припасами, до печальной памяти хлебных законов включительно

Поразительной успешностью этой организации мы обязаны частной

предприимчивости, тогда как расстройством ее мы обязаны

положительно-регулятивной деятельности государства. В то же время

государство не исполнило надлежащим образом своей отрицательно-регулятивной

деятельности, необходимой для поддержания порядка в этой организации. Мы все

еще не имеем быстрого и безвозмездного способа нарушения договора, как скоро

торговец продает под видом требуемого товара нечто, не соответствующее ему

по качеству. Как на второй наш пример укажем на организацию передачи исков и

долгов, чрезвычайно облегчающую торговлю. Банки не были придуманы

правителями или их советниками Они развивались очень медленно из частных

сделок торговцев между собою. Основателями их были люди, которые ради

безопасности держали свои деньги у золотых дел мастеров и брали от них

расписки, эти золотых дел мастера начали отдавать под проценты доверенные им

деньги, выплачивая в то же время более низкий процент собственникам их

Когда, как это вскоре случилось, расписки в силу передаточных надписей стали

переходить из рук в руки, это положило начало банковскому делу,

развивавшемуся с этого момента все шире и шире, несмотря на многочисленные

помехи. Банки возникли в силу того же самого стимула, который породил и все

остальные роды торговых предприятий. Многочисленные формы кредита постепенно

дифференцировались из первоначальной его формы, и банковая система,

развившаяся и усложнившаяся, объединилась вместе с тем посредством

самопроизвольного процесса в одно целое Ликвидационная контора (Clearing

house), представляющая собою место для сведения счетов между банкирами,

возникла сама собою из стремления к сбережению времени и денег И когда в

1862 г Дж. Леббоку удалось - не в качестве законодателя, а в качестве

банкира - распространить преимущества этого учреждения на провинциальные

банки, объединение стало настолько полным, что в настоящее время сделка

между любыми коммерсантами на пространстве всего государства может быть

совершена путем записи и сведения баланса в банковых книгах. Эта

естественная эволюция, скажем мимоходом, достигла более высокой степени

развития у нас, в Англии, нежели там, где положительно-регулятивный контроль

государства выражен более резко. Во Франции нет ликвидационной конторы, так

широко распространенный у нас способ платежа посредством чеков там очень

мало в ходу и притом в очень несовершенной форме. Я не хочу этим сказать,

что государственная власть в Англии была только пассивной зрительницей этой

эволюции. К несчастью, она с самого начала имела сношения с банками и

банкирами, и не к пользе как этих последних, так и всего населения вообще.

Первый депозитный банк был в некотором смысле государственным банком купцы

из предосторожности хранили свои деньги на монетном дворе в Тоуэре. Но когда

Карл I самовольно присвоил себе их собственность и вернул ее лишь по

принуждению и только много времени спустя, он разрушил их доверие Карл II,

вступавший для поддержания государственных дел в постоянные сделки с

наиболее богатыми из частных банкиров, также нанес значительный удар

банковой системе в том виде, в каком она тогда существовала: собрав в

казначейство около полутора миллиона, принадлежавших этим банкирам денег, он

украл их и тем самым разорил целую массу негоциантов, довел до нищеты 10

тыс. вкладчиков и вызвал целый ряд помешательств и самоубийств. Хотя

результаты сношений государства с банками в последующие времена и не были

столь же зловредными, они тем не менее причинили вред косвенным путем и,

может быть, даже в более сильной степени, чем прежде. Так, в награду за заем

государство даровало Английскому банку специальные привилегии; в отплату за

увеличение суммы займа и продление срока его банку предоставлено было

дальнейшее сохранение этих привилегий, самым сильным образом

противодействовавших развитию банкового дела. Но это не все: государство

поступило еще хуже. Принудительным выпуском кредитных билетов оно привело

Английский банк на край банкротства, а потом уполномочило его не платить по

своим обязательствам. Еще более: оно запретило Английскому банку выполнять

свои обязательства, когда банк хотел это сделать. Бедствия, порожденные

положительно-регулятивным воздействием государства на банки, слишком

многочисленны и не могут быть здесь перечислены. О них можно прочесть в

сочинениях Тука, Ньюмарча, Фуллертона, Маклеода, Вильсона, Д. Ст. Милля и

др. Упомянем здесь только, что, в то время как частные предприятия граждан,

направленные к достижению личных целей, развили огромный коммерческий

аппарат, чрезвычайно содействовавший всему коммерческому развитию, действия

правительства неоднократно нарушали его в очень значительной степени и,

причиняя, с одной стороны, громадное зло своим положительно-регулятивным

воздействием, с другой - причиняли не меньшее зло, хотя и другого рода,

своими неудачными действиями в смысле отрицательно-регулятивном.

Единственной же задачи, которую могли исполнить, они не исполнили: они не

настаивали достаточно последовательно на исполнении договоров между

банкирами и их клиентами, перед которыми те принимают на себя обязательства.

Между этими двумя видами торговли - торговлей съестными припасами и

торговлей деньгами - могут быть размещены все остальные виды ее, подобным же

образом возникшие и организованные и точно так же до поры до времени

расстраиваемые вмешательством государства. Но оставим их в стороне и

перейдем теперь от положительного метода разъяснения к методу

сравнительному. Если нас спросят, действительно ли свободная кооперация

людей, преследуя личные интересы, в то же время служит достижению общего

блага, мы можем найти указания для решения этого вопроса в сравнении

результатов, достигнутых в странах, где свободная кооперация была наиболее

деятельна и наименее стеснена, с теми результатами, к которым пришли в

странах, где свободная кооперация пользовалась меньшим доверием, чем

государственная деятельность. Для доказательства достаточно будет привести

два примера, заимствованные из жизни двух выдающихся европейских наций.

В 1747 г. во Франции учреждена была Ecole des Ponts et Chaussees для

подготовки гражданских инженеров; в 1795 г. возникла Ecole Polytechnique,

которая ставила себе между прочим задачею общую научную подготовку тех лиц,

которые должны были впоследствии получить более специальное образование в

качестве гражданских инженеров. Принимая в соображение эти две даты, мы

имеем право сказать, что в течении целого столетия Франция имела учрежденные

и поддерживаемые государством заведения для подготовки искусных работников в

этой области - двойную железу, если можно так выразится, для выделения, в

интересах общего блага, искусных инженеров. В Англии мы до последнего

времени не имели учреждений для подготовки гражданских инженеров. Совершенно

бессознательно, помимо всякого намерения, мы предоставили эту область

действию закона спроса и предложения, - закона, который, по-видимому,

встречает теперь по отношению к образованию не более признания, чем в

прежнее время, в дни налогов и ограничений, по отношению к торговле. Но это

только между прочим. Мы хотим здесь лишь напомнить, что наши Бриндлей,

Смитон, Ренни, Тельфорд и все остальные вплоть до Георга Стефенсона

приобрели свои познания без помощи или надзора государства. Сравним теперь

результаты, полученные в этих двух государствах. Недостаток места не

позволяет нам произвести детальное сравнение, приходится удовлетвориться

результатами, проявившимися в последнее время. Железные дороги возникли

впервые в Англии, а не во Франции и распространялись у нас быстрее, чем в

этой стране. Многие железные дороги во Франции проводились по планам,

составленным английскими инженерами, и управлялись этими последними. Первые

железные дороги во Франции строились английскими подрядчиками, и английские

локомотивы служили моделями для французских производителей. Первый

французский труд о паровых двигателях, появившийся около 1848 г. (по крайней

мере, я имел издание этого года), принадлежал перу графа Памбура, изучавшего

это дело в Англии, и сам труд его состоял исключительно из чертежей и

описаний машин, построенных английскими мастерами.

Второй пример нам доставляет та образцовая нация, которую нам так часто

в последнее время ставят в пример как образец, достойный подражания.

Попробуем сопоставить Лондон и Берлин в отношении одного приспособления,

имеющего первостепенную важность для удобства и здоровья граждан. Когда в

начале 17 в. источники и местные акведуки вместе с водовозами не могли

удовлетворить потребности Лондона в воде и когда проявлявшийся с давних пор

недостаток воды не мог ни заставить городскую общину перейти от составления

планов к делу, ни побудить центральное правительство прийти на помощь

населению, тогда дело проведения Нью-Ривера к Ислингтону взял в свои руки

купец Гью Мидлтон. Когда он сделал уже наполовину свое дело, к нему

присоединился король, но не в качестве правителя, а в качестве спекулянта,

рассчитывающего на выгодное помещение капитала, и его преемник впоследствии

воспользовался его долей после того, как образовалась New River Company,

закончившая устройство распределительной системы. С течением времени

образовались новые водопроводные компании для утилизации других источников,

давшие Лондону запас воды, возраставший вместе с ростом города. Теперь

посмотрим, что происходило в то же самое время в Берлине? Явилась ли там в

1613 г., когда Гью Мидлтон завершил свое дело, столь же успешная система?

Отнюдь нет. Прошел 17-й век, прошел и 18-й, наступила, наконец, и половина

19-го, а Берлин все еще не имел водоснабжения, подобного лондонскому. Что же

тогда случилось? Сделало ли наконец отеческое правление то, что давно должно

было сделать? Нет. Соединились ли, наконец, граждане с целью устроить это в

высшей степени желательное дело? Еще раз - нет! Оно было в конце концов

исполнено гражданами другой нации, более привычными соединять свои усилия

для достижения личных интересов, служащих вместе с тем и общему благу. В

1845 г. образовалась английская компания для устройства в Берлине

надлежащего водоснабжения, и потребные для этого работы были исполнены

английскими подрядчиками - Фоксом и Крамптоном.

Если мне скажут, что крупные предприятия древних народов вроде

акведуков, дорог и т. п. могут служить примером того, что и государство

может выполнять подобные задачи, или что сравнение между ранним развитием

внутреннего судоходства на материке и позднейшим появлением его у нас в

Англии, противоречит нашему утверждению, - я отвечу, что, несмотря на

кажущееся несоответствие, и эти факты согласны с вышеизложенной общей

доктриной. Пока преобладает воинственный социальный тип и промышленная

организация еще мало развита, существует только один координирующий фактор

для регулирования обоих видов деятельности, как это происходит у низших

типов индивидуальных организмов, что мы видели и выше. И только тогда, когда

достигнут уже значительный прогресс в том процессе метаморфозы, который

развивает промышленную организацию насчет милитарного строя и который

создает вместе с тем существенно независимый координирующий фактор для

промышленных структур, - только тогда свободные кооперации для разнообразных

целей внутренней жизни начинают превосходить в смысле успешности

деятельность центрального правящего органа.

Нам возразят, быть может, что действия индивидуумов, вызванные нуждой и

поощряемые конкуренцией, несомненно достаточно сильны для удовлетворения

материальных потребностей, но не для достижения других целей. Я не вижу,

чтобы подобное положение находило себе подтверждение в фактах. Достаточно

беглого взгляда, чтобы убедиться, что не менее многочисленны возникшие

подобным же образом приспособления для удовлетворения наших высших

потребностей. Тот факт, что изящные искусства расцвели у нас не так пышно,

как на материке, объясняется скорее свойствами национального характера,

поглощением энергии другими видами деятельности и угнетающим влиянием

хронического аскетизма, нежели отсутствием благоприятствующих факторов:

последние в избытке создаются индивидуальными интересами. Наша литература, в

которой мы никому не уступаем, ничем не обязана государству. Та поэзия,

которая имеет непреходящее значение, есть поэзия, созданная без поощрения со

стороны государства, и, хотя мы и имеем обыкновенно и поэта-лауреата,

получающего вознаграждение за сочинение верноподданнических стихов, мы можем

тем не менее сказать, - ничего не отнимая у ныне здравствующего лауреата -

оглядываясь на ряд наших поэтов, что поэзия ничего не выиграла от

покровительства государства. То же самое можно сказать и относительно других

литературных форм: они также ничем не обязаны покровительству государства.

Они и созданы потому, что в обществе существовал вкус к ним; этот вкус,

продолжая существовать, служит постоянным стимулом для творчества, и между

массой ничтожных произведений появляется также и многое такое, что не могло

бы быть лучше и при существовании академического или какого-либо иного

надзора. И то же самое относится и к биографии, истории, научным трудам и т.

д. Еще более поразительный пример фактора, вызванного к жизни потребностями

нематериального характера, представляет газетная пресса. Каков был генезис

этого удивительного приспособления, дающего нам ежедневно краткий обзор

мировой жизни за предшествующий день? Что содействовало объединению всех

этих издателей, их товарищей, сотрудников, фельетонистов, репортеров,

сообщающих нам о парламентских прениях, публичных митингах, судебных

заседаниях и полицейских происшествиях; этих музыкальных, театральных и

художественных критиков, этих корреспондентов со всех концов мира? Кто

придумал и довел до совершенства эту систему, которая в б часов утра дает

жителям Эдинбурга отчет о прениях в палате общин, окончившихся в 2-3 часа

ночи, и в то же самое время рассказывает им о происшествиях, случившихся

накануне в Америке? Это не государственное изобретение, не им оно и вызвано

к жизни. Законодательство не содействовало ни малейшим образом ее

усовершенствованию или развитию этой системы. Напротив, она выросла вопреки

целой массе помех, воздвигаемых на ее пути государством, вопреки

бесконечному ряду испытаний, которым последнее ее подвергало. Долгое время

запрещалось печатание отчетов о парламентских прениях: в течение целого ряда

десятилетий газеты подвергались гнету цензурных мероприятий и преследований

всякого рода, в течение значительного периода времени действующие законы не

допускали дешевой прессы и сопутствующего ей просветительного влияния.

От военного корреспондента, письма которого дают воюющим нациям

единственные достоверные отчеты о том, что делается на театре войны, до

мальчишки-газетчика, разносящего третье издание с только что полученными

телеграммами, - вся организация является продуктом свободной кооперации

частных лиц, стремящихся к удовлетворению своих личных интересов,

удовлетворяет в то же время интеллектуальным потребностям своих сограждан,

по крайней мере, не малому числу из них, стремясь также приносить пользу

своим согражданам и сообщая им более ясные представления и более возвышенные

понятия. И даже более. В то время как пресса ничем не обязана государству,

последнее в неоплатном долгу перед прессой, без которой оно на каждом шагу

терпело бы задержки в исполнении своих функций. Тот фактор, который

государство когда-то изо всех сил стремилось уничтожить, деятельности

которого оно на каждом шагу воздвигало препятствия, дает теперь правителям -

известия, предваряющие их депеши членам парламента, - руководящее знакомство

с общественным мнением и возможность, сидя на своих скамьях в палате общин,

обращаться к своим избирателям и, наконец, обеим законодательным палатам -

полный отчет об их действиях.

Я не вижу поэтому, каким образом может явиться сомнение относительно

пригодности возникших таким образом факторов. Та истина, что при взаимной

зависимости, создаваемой социальной жизнью, неизбежно возникают такие

условия, при которых каждый, работая для собственной пользы, служит вместе с

тем интересам других, была, по-видимому, долгое время одним из тех открытых

секретов, которые остаются секретами именно благодаря тому, что для всех

открыты. До сих пор еще очевидность этой истины вызывает, как кажется,

недостаточно ясное сознание всего ее значения. Факты показывают нам, что,

если бы даже не существовало между людьми других форм свободной кооперации,

кроме тех, которые порождаются личными интересами, можно было бы с

достаточным основанием утверждать, что при отрицательно-регулятивном

контроле центральной власти эти интересы выработали бы в соответствующей

последовательности приспособления, необходимые для удовлетворения всех

социальных нужд и для нормального отправления всех существенных социальных

функций.

Существует, однако же, особый вид свободной кооперации, возникающий,

подобно всем прочим, независимо от государственной деятельности и играющий

значительную роль в удовлетворении некоторых родов потребностей. Как ни

обычен этот вид свободной кооперации, он упускается обыкновенно из виду в

социологических исследованиях. Как из газетных статей, так равно и из

парламентских прений можно было бы заключить, что, помимо силы,

заключающейся в своекорыстной деятельности человека, не существует никакой

другой социальной среды, кроме правительственной. Как будто бы нарочно

закрывают глаза на тот факт, что кроме своекорыстных интересов люди имеют

также интересы сочувствия, и эти последние, действуя в каждой личности,

сообща создают результаты вряд ли менее значительные, чем те, которые

вызываются эгоистическими интересами. Правда, на ранних ступенях социальной

эволюции, пока социальный тип имеет преобладающий милитарный характер,

созданные таким образом учреждения еще не существуют; в Спарте было,

вероятно, очень немного, а, может быть, и вовсе не было филантропических

учреждений. Но по мере возникновения социальных форм, приближающихся к

мирному типу, - форм, при которых развивается промышленная организация, и

деятельность людей принимает характер, не иссушающий постоянно их

симпатических чувств, структуры, порождаемые этими чувствами, увеличиваются

в числе и значении. К эгоистическим интересам и созданным ими кооперациям

присоединяются альтруистические интересы с соответственными кооперациями, и

чего не делают одни, то делается другими. Тот факт, что в своем изложении

опровергаемой им доктрины проф. Гексли не указывает на действия

альтруистических чувств, как дополняющие действия чувств эгоистических,

удивляет меня тем более, что сам он обнаруживает в такой высотой степени эти

чувства и своею собственной жизнью доказывает, каким сильным социальным

фактором они могут стать. Пользуясь полезным выражением Конта, бросим беглый

взгляд на результаты, созданные у нас индивидуальным и коллективным

"альтруизмом".

Я не буду останавливаться, несмотря на то что и здесь обнаруживаются

некоторые следы этих чувств, на тех многочисленных учреждениях, которые дают

людям возможность уравновешивать свои шансы в жизни, как то страховые

общества, обеспечивающие против бедствий, порождаемых преждевременной

смертью, несчастными случаями, огнем, крушениями, ибо происхождение их по

преимуществу меркантильное и эгоистическое. Я ограничусь также только

упоминанием о тех многочисленных кружках взаимопомощи, возникших среди

рабочего класса в силу свободной инициативы, в целях взаимной помощи на

случай болезни и приносящих, несмотря на свои недостатки, очень значительную

пользу, - ибо и они, хотя заключают в себя более значительный элемент

симпатии, тем не менее поддерживаются главным образом своекорыстным

расчетом. Оставим их в стороне и обратимся к организациям с более резко

выраженным альтруистическим характером, и прежде всего к тем, которые служат

религиозным интересам. Если мы в Шотландии и Англии исключим из этой области

все то, что не установлено законом: в Шотландии - епископальную церковь,

свободную церковь, соединенных пресвитерианцев и другие диссентерские

корпорации; в Англии - методистов, индепендентов и различные менее

значительные секты; если мы от государственной церкви отнимем все то, что

было внесено в нее за последнее время добровольным усердием, особенно

заметным благодаря появившимся повсюду новым храмам; затем, если мы и из

остальной ее части исключим еще ту энергию, которую возбудило в ней в

течение последнего столетия соревнование с диссентерами, - мы

последовательно доведем ее до того унизительного, инертного состояния, в

котором застал ее Джон Уэслей. И вы убедитесь тогда, что более половины

организации и неизмеримо более половины ее функций не правительственного

происхождения. Взгляните на бесчисленные учреждения для облегчения

человеческих бедствий - больницы, даровые лечебницы, богадельни, на

различные благотворительные общества, которых в одном Лондоне насчитывается

около 600-700. Начиная с нашего громадного св. Фомы (st. Thomas),

превосходящего размерами сам дворец законодательства, до обществ Доркаса и

сельских кружков, заботящихся об одеянии неимущих, мы имеем целую массу

благотворительных учреждений, разнообразных по роду и многочисленных по

количеству, которые поддерживают, быть может даже слишком широко,

установленное законом учреждение, и сколько бы вреда рядом с добром они

иногда ни причиняли, они принесли его все же гораздо менее, чем закон о

бедных до его изменения в 1834 г. Наряду с этим существуют и более яркие

примеры значения подобных учреждений, как, например, Anti-Slavery Society,

общество, поставившее себе целью борьбу против рабства и добившееся его

уничтожения, несмотря на чрезвычайно сильную оппозицию в парламенте. Если мы

станем искать примеры более близкие нам по времени, мы найдем их в быстрых и

успешных действиях во время безработицы на хлопчатобумажных фабриках в

Ланкашире, так же как и в организации помощи в прошлом году в разбитой и

разоренной Франции. И наконец, взгляните на нашу образовательную систему как

она существовала вплоть до последнего времени. За исключением тех школ,

которые открываются людьми для личных выгод, все остальные школы и колледжи

были открыты или поддерживались частными лицами в интересах своих сограждан

или их подрастающего поколения. За исключением тех немногих школ, которые

были в большей или меньшей мере основаны королями, многочисленные

субсидированные школы, рассеянные по всему государству, возникли благодаря

альтруистическим чувствам (поскольку, впрочем, основатели их не руководились

желанием приуготовить себе тепленькое местечко на том свете). И когда,

несмотря на все эти приспособления для распространения просвещения, бедный

попал почти всецело под власть богатого, откуда явилось спасение? Возникла

новая альтруистическая организация, поставившая себе целью просвещение

народа, поборовшая противодействие духовенства и правящего класса,

принудившая их выступить на путь соревнования и создавать подобные же

альтруистические организации, пока система школ, местных и общих, церковных,

диссентерских и светских, не привела народную массу из состояния почти

полного невежества к такому, при котором почти вся она обладает некоторыми

зачатками знания. Не будь этих свободно развившихся органов, и невежество

было бы у нас всеобщим явлением. И эти возникшие в силу одной только частной

инициативы органы, эгоистического или альтруистического происхождения,

создали не только то знание, которым обладает теперь народ и промышленный

класс, и даже не только знание тех, которые сочиняют книги и пишут

руководящие статьи, но также и знание людей, которые в качестве министров и

законодателей правят страной. Между тем теперь, как это ни странно, наша

интеллигенция с пренебрежением относится к своим отцам и презирает тех,

которым обязана своим существованием и самым сознанием своего собственного

значения, как будто бы они не сделали и не могли сделать ничего ценного!

Прибавлю еще один только факт. Этим свободным органам мы обязаны не одною

только учебной организацией и плодотворными результатами ее на поприще

народного просвещения, - им же мы обязаны также и значительным прогрессом

культуры в качественном отношении, прогрессом, который в последнее время, к

счастью, начинает уже сказываться. Распространение научного образования и

научного духа создано не законами и чиновниками. Наши ученые общества

возникли благодаря свободной кооперации людей, заинтересованных в накоплении

и распространении тех истин, которые составляют предмет их занятий. Хотя

Британская ассоциация и получала время от времени незначительные субсидии,

но вызванные ими научные результаты очень незначительны по сравнению с

результатами, достигнутыми помимо такого рода поддержки. Убедительное

доказательство могущества возникающих подобным образом учреждений и

представляет нам история Королевского института. Являясь продуктом

альтруистической кооперации, он имел целый ряд выдающихся профессоров,

как-то: Юнг, Дэви, Фарадей и Тиндаль, и вызвал такой ряд блестящих открытий,

в сравнение с которыми не могут идти открытия какого бы то ни было

поддерживаемого государством учреждения.

Итак, я полагаю, что люди, вынужденные, в силу условий существования

гражданского общества, искать удовлетворения своих потребностей путем

удовлетворения потребностей своих сограждан и побуждаемые чувствами,

развившимися в них под влиянием социальной жизни, служат чужим потребностям

независимо от своих собственных, находятся под влиянием двух родов сил,

соединение которых вполне достаточно для поддержания полезной деятельности

во всех ее видах. Факты, как мне кажется, вполне подтверждают мой взгляд.

Правда, что apirori человек вряд ли счел бы возможным, чтобы люди могли

достигать подобных результатов при помощи бессознательных коопераций, так же

точно, как ему трудно было бы представить себе apirori, что такой же

бессознательной кооперации обязан своим развитием и человеческий язык. Но

рассуждение a posteriori, самое надежное, когда факты у нас налицо, убеждает

нас, что это так, что люди действительно могут совершать подобное, что они

совершили уже в прошлом много поразительного и в будущем совершат, может

быть, еще больше. Я думаю, что вряд ли какое-либо научное обобщение имеет

более широкий индуктивный базис, чем наш взгляд, что эти эгоистические и

альтруистические чувства представляют собою своего рода силы, соединение

которых способно вызвать к жизни и поддерживать все те виды деятельности,

которые создают здоровую, нормальную национальную жизнь, - при одном только

условии, чтобы они были подчинены отрицательно-регулятивному контролю

центральной власти, чтобы весь в совокупности агрегат индивидуумов, действуя

посредством закона и исполнительных органов в качестве его агентов, налагал

на каждого индивидуума, на каждую группу индивидуумов те ограничения,

которые необходимы для предупреждения прямых или косвенных агрессивных

действий.

В дополнение к моей аргументации здесь не лишнее будет показать, что

громадное большинство тех зол, для пресечения которых призывается на помощь

государственная власть, возникает, непосредственно или косвенно, благодаря

тому, что последняя не исполняет надлежащим образом своих

отрицательно-регулятивных функций. Начиная с траты, может быть, 100

миллионов национального капитала на непроизводительные железнодорожные

линии, траты, за которые ответственна законодательная власть, так как она

разрешила нарушение контрактов первоначальных собственников {См. опыт

"Нравственность и политика железных дорог".} и кончая железнодорожными

катастрофами и сопровождающими их смертельными случаями, вызванными

небрежностью, которая никогда не достигла бы своих настоящих размеров, если

бы существовал достаточно легкий способ нарушения договора между компанией и

пассажиром, - почти все недостатки железнодорожного хозяйства возникли

благодаря бездеятельности правосудия. Итак, везде и всюду мы видим одно и то

же: если бы ограничительная деятельность государства была быстра, успешна и

безвозмездна для потерпевших, почти все доводы в пользу положительной

деятельности государства исчезли бы сами собою. Теперь с моей стороны, будет

уместно перейти к следующим замечаниям по поводу названия, данного этой

теории государственной деятельности. Возможно, что название

"административный нигилизм" вполне соответствует высказанному В. Гумбольдтом

взгляду: я незнаком с его трудом. Но я решительно не вижу, каким образом оно

может выражать защищаемую мною доктрину; точно так же не усматриваю и того,

чтобы ей вполне соответствовало другое, более положительное, название -

"полицейское государство". Понятие о полицейском государстве не заключает в

себе понятия об организации для целей внешнего покровительства. Я же вполне

признаю, что до тех пор, пока каждая нация занимается грабежом, все другие

нации должны быть настороже, чтобы посредством армии, или флота, или того и

другого вместе в случае надобности отразить нападение грабителей. Между тем

название полицейского государства, в обычном своем значении, не обнимает

собою этих необходимых в борьбе с внешними врагами приспособлений для

нападения и защиты. С другой стороны, оно не покрывает и всей относящейся

сюда области. Выражая собою совершенно определенно представление об

организации, необходимой для предупреждения и наказания уголовных нарушений,

оно совершенно исключает представление о не менее важной организации для

противодействия нарушениям гражданского характера, - организации, в высшей

степени существенной при надлежащем исполнении отрицательно-регулятивных

функций. Хотя полицейская власть может быть рассматриваема как

подразумеваемая поддержка для решений во имя закона по всем вопросам,

возникающим в судах nisi prius, но так как полицейская власть здесь редко

проявляется видимым образом, то название "полицейское государство" не

указывает на эту очень важную часть отправления правосудия. Я не только не

стою за политику laissez-faire в том смысле, какой обыкновенно придается

этим словам, но защищаю более деятельную власть той категории, которую я

различаю как отрицательно-регулятивную. Одна из причин, почему я настаивал

на исключении государственной деятельности из других областей, заключается в

том, чтобы сделать ее более успешной в ее настоящей сфере. И я старался

показать, что неудовлетворительное исполнение государством его обязанностей

в пределах его настоящей сферы продолжается и до сих пор, потому что его

время тратится главным образом на исполнение фиктивных обязанностей {См.

опыт "Чрезмерность законодательства".}. Существует целый ряд фактов, как,

например, в случае банкротства, - трата трех четвертей, а иногда и более,

имущества несостоятельного должника на расходы; вынуждение кредиторов под

опасением проволочки и незначительности размера платежей при окончательном

расчете принимать всякое предложение, как бы оно ни было невыгодно; в силу

таких условий оказывается, что закон о банкротстве предоставляет как бы

премию мошенникам, - все это факты, которые давно прекратили бы свое

существование, если бы граждане сосредоточили свое внимание на установлении

надлежащей судебной системы. Если бы надлежащее исполнение государством его

существеннейших функций составляло решающий вопрос при выборах, нам не

приходилось бы видеть, - что теперь не редкость - как дрожащий от холода

поселянин, крадущий колья из чужого палисадника, чтобы нагреть свой коттедж,

или голодный рабочий, укравший что-нибудь из чужого огорода, подвергаются

каре, превосходящей по своей строгости древнееврейские наказания, тогда как

громадные финансовые мошенничества, разоряющие тысячи людей, остаются

безнаказанными. Если бы отрицательно-регулятивная деятельность государства в

вопросах внутреннего управления имела преобладающее значение в умах людей

как в сфере законодателей, так и вне ее, то образ действий, которому

подверглись недавно г-да Уолкер из Корнгилля, был бы невозможен:

обокраденные на сумму в б тыс. ф., потратив 950 ф. на награды за открытие и

преследование воров, они не могут добиться возвращения им их собственности,

найденной на ворах: таким образом они несут на себе издержки по отправлению

правосудия, тогда как Лондонская корпорация наживает на их потере 940 ф.

Вышеизложенный взгляд основывается именно на том, что, по моему мнению, эти

вопиющие злоупотребления и упущения, характеризующие состояние нашего

правосудия, требуют исцеления прежде всех других зол и что это исцеление

может идти только рука об руку с постепенным сведением внутренних функций

государства исключительно к отправлению правосудия. Все организации, к

какому бы роду они не принадлежали, иллюстрируют для нас тот закон, что

успешность какой-либо деятельности может идти только рука об руку со

специализацией как строения, так и функций, - специализацией, которая

неизбежно предполагает сопутствующее ей ограничение. Как я уже говорил в

другом месте, развитие представительного строя есть развитие такого типа

правления, который наиболее приспособлен к такому отрицательно-регулятивному

контролю и менее всех других годится для положительно-регулятивной власти

{См. опыт "Представительное правление".}. Это учение, утверждающее, что, в

то время как отрицательно-регулятивная власть должна расширяться и

улучшаться, положительно-регулятивная должна постепенно сокращаться, и что

одна перемена предполагает другую, может быть по справедливости названо

учением о специализации управления, если говорить о нем с точки зрения

администрации. Я сожалею, что характер моего изложения привел к неверному

истолкованию этого учения. Или я не объяснил своей мысли надлежащим образом,

что меня удивляет, или место, потребное для того, чтобы доказать, что не

входит в обязанности государства, настолько превышает место, которое

приходится употребить для определения его обязанностей, что эти последние

производят очень слабое впечатление. Как бы то ни было, но тот факт, что

проф. Гексли так истолковал мой взгляд, доказывает, что он нуждается в более

полном разъяснении, ибо, если бы он понял меня согласно моей мысли, он не

подвел бы, как мне кажется, моего положения под такую рубрику и не счел бы

нужным возбудить вопрос, на который я здесь дал посильный ответ.

Postscriptum. После окончания этой статьи до моего сведения дошел

заслуживающий некоторого внимания факт, относящийся к вопросу о деятельности

государства. Существует, по крайней мере, одна область, в которой

государство преуспевает, - это почтовое ведомство. И это последнее

приводится иногда как доказательство превосходства государственного

управления над частным.

Я не подвергаю сомнению удовлетворительность нашего почтового

устройства и не думаю утверждать, что эта отрасль государственного

управления, в настоящее время хорошо поставленная, могла бы быть с пользою

изменена. Возможно, что тип нашего социального строя настолько уже в этом

отношении установился, что радикальная перемена была бы невыгодна для нас.

По отношению к тем, которые придают большое значение такому успеху, я

ограничился лишь замечанием, что успехи, приведшие наше почтовое ведомство к

таким почтенным результатам, не были созданы правительством, напротив, - они

были ему навязаны извне. В доказательство я сослался на то, что система

почтовых карет (mail-coach) была создана частным предпринимателем Пальмером

и должна была при своем возникновении преодолеть официальную оппозицию; что

реформа, предпринятая мэром Роуландом Гиллем (Rowland-Holl), была проведена

наперекор мнению чиновников; далее я указал на то, что и при теперешнем

положении почтового ведомства многое в нем делается частными

предпринимателями, что правительство для большинства своих внутренних

сообщений прибегает к помощи железнодорожных компаний, для внешних сообщений

- к пароходным обществам, ограничиваясь местным собиранием и распределением

почтового материала.

Что касается общего вопроса, смогла ли бы частная предприимчивость, в

отсутствии существующей почтовой системы, создать свою систему, настолько же

или еще более успешную, я могу сказать только то, что аналогичные явления,

которые представляет нам наша газетная система с ее успешной организацией

продажи газет, служат нам ручательством в этом случае. И только недавно я

убедился не только в том, что частная предприимчивость вполне способна

создать нечто подобное, но и что, если бы не формальное запрещение, она

сделала бы давно то, что государство сделало только недавно. Вот

доказательство:

"Облегчение корреспонденции между различными частями Лондона не входило

первоначально в число задач почтового ведомства. Но в царствование Карла II

один предприимчивый гражданин Лондона, Виллиам Докрей, учредил, с большими

издержками, городскую почту, которая доставляла письма и посылки шесть или

восемь раз в день в бойкие и многолюдные улицы близ биржи и четыре раза в

день в предместья столицы... Лишь только сделалось ясным, что спекуляция

будет выгодною, герцог Йоркский тотчас же восстал против нее, как против

нарушения его монополии, и судебные места постановили решение в его пользу!"

(Маколей. Ист. Англии II. Полн. собр. соч., VI, стр. 382 и сл.).

Таким образом, оказывается, двести лет тому назад частная

предприимчивость создала местную почтовую систему, в отношении дешевизны и

частоты распределения подобную той, которая основана недавно и превозносится

как продукт государственной деятельности. Судя по результатам, достигнутым

частною предприимчивостью в других областях, в которых она точно так же

начинала с малого, мы можем заключить, что начатое таким образом дело

распространилось бы по всему королевству, сообразно существующей в нем

потребности и насколько позволили бы обстоятельства. Следовательно, мы и в

этом отношении ничем не обязаны государству, напротив, мы имеем основание

предполагать, что при отсутствии правительственного запрещения мы

давным-давно имели бы почтовую организацию, подобную нынешней.

Postscriptum. Когда настоящий опыт был перепечатан в третьей серии моих

"Опытов научных, политических и философских", я включил в предисловие к нему

несколько объяснений, относящихся к ответу проф. Гексли. За отсутствием

этого предисловия, теперь уже несвоевременного, я нахожу эту приписку

наиболее подходящим местом для этих разъяснений. Поэтому привожу их здесь:

"Выскажу здесь несколько слов по поводу краткого возражения на мои

доводы, сделанного проф. Гексли в предисловии к его книге, озаглавленной

"Critiques et Adresses". В ответ на приведенные им основания, заставляющие

его, по его словам, настаивать на том, что название "административный

нигилизм" вполне соответствует изложенной мною под названием

"отрицательно-регулятивной" системе, я мог бы с таким же правом спросить,

соответствует ли название "этический нигилизм" тому, что осталось бы от

десяти заповедей, если бы исключить из них все положительные предписания.

Если восемь заповедей, которые все по существу или буквально подходят под

рубрику: "ты не должен", составляют ряд правил, который вряд ли может быть

назван нигилистическим, то я положительно не могу себе представить, каким

образом может быть названа этим именем административная система,

ограниченная подкреплением такого ряда правил, особенно если к наказанию за

убийство, воровство, прелюбодеяние и лжесвидетельство она прибавляет

наказание за все менее значительные нарушения, начиная с самоуправства,

нарушения договора и кончая нарушением спокойствия соседей. Относительно

второго существенного вопроса, поскольку ограничение внутренних функций

государства исключительно только отрицательно-регулятивными согласно с тою

теорией социального организма и его органов власти, которую я защищаю, я

имею право сказать, мне кажется, что несостоятельность моего возражения пока

еще не доказана. Мне молчаливо предложен был вопрос, как согласить аналогию,

проведенную мною между государственной организацией, управляющей действиями

политического организма, и теми нервными организациями, которые управляют

органическими действиями живого индивидуума, с моим убеждением, что

социальные деятельности в главном взаимно согласуются. Я ответил следующее:

я признаю необходимыми положительно-регулятивные функции государства в

отношении к средствам нападения и обороны, необходимые в интересах

национального самосохранения в течение хищнического фазиса социальной

эволюции; и я не только признаю важность его отрицательно-регулятивных

функций в отношении внутренней социальной работы, но и настаивал на том,

чтобы они исполнялись более успешно, чем до сих пор. Тем не менее,

признавая, что внутренняя социальная работа должна подчиняться тому

сдерживающему воздействию государства, которое заключается в предупреждении

агрессивных действий граждан, прямых или косвенных, я утверждал, что

координация этих внутренних социальных деятельностей исполняется другими

органами другого рода. Я старался доказать, что эти два утверждения не

противоречат друг другу, показывая, что в индивидуальном организме эти

жизненные процессы, соответствующие процессам, составляющим жизнь нации,

также регулируются существенно независимой нервной системой. Проф. Гексли

напоминает мне, что новейшие исследования все более подтверждают влияние

цереброспинальной нервной системы на процессы органической жизни, чему можно

бы, однако, противопоставить возрастающую очевидность влияния симпатической

нервной системы на цереброспинальную. Но, признавая указанное им влияние

(которое соответствует тому влиянию правительства, какое я считаю

необходимым), я полагаю, что мои положения не опровергнуты, поскольку

очевидно, что внутренние органы, управляемые своей собственной нервной

системой, могут поддерживать жизненные функции и тогда, когда контроль

цереброспинальной системы существенно задержан, например сном, действием

анестезирующих средств или какими-либо другими причинами, вызывающими

нечувствительность; они подтверждаются также и тем, что значительная степень

координации может существовать даже между органами существа, совершенно

лишенного нервной системы".

предыдущая главасодержаниеследующая глава




ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь