ЧАСТЬ I. ДОМИНАНТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА

СТАТЬИ РАЗНЫХ ЛЕТ

16

МОЖНО ЛИ ПРИЗНАТЬ ЧУВСТВОВАНИЯ УДОВОЛЬСТВИЯ И СТРАДАНИЯ ПЕРВИЧНЫМИ И ОСНОВНЫМИ ЭЛЕМЕНТАМИ ДУШЕВНОЙ ЖИЗНИ?1

I

В высшей степени заманчиво свести всю психическую жизнь к одному элементу, из которого бы слагались различные ее явления, подобно тому, как все числа одного и того же ряда слагаются из одной и той же единицы. К тому же и стремление к отысканию такого элемента вполне законно. Этим стрем­лением жила человеческая мысль во все времена, а со времен Декарта оно провозглашено догматом всего последующего научного течения, которым мы живем до сих пор.

Однако заманчивость сведения видимого сложного явле­ния к элементам его может послужить поводом к важным заблуждениям именно тогда, когда акт сведения совершает­ся ранее, чем следует, т. е. когда он является не выводом из ря­да фактов, но предвзятым метафизическим догматом. Конеч­но, тем более почвы для таких догматов, а следовательно - и заблуждений, чем сложнее явление, подвергаемое разложе­нию. Всего более опасности в этом смысле является психо-

Курсовая работа А. А. Ухтомского, выполненная в Московской духовной академии. - Публикуется по: А. Ухтомский. Заслуженный собеседник, Рыбинск, 1997. С. 265-282. - Примеч. ред.

17 МОЖНО ЛИ ПРИЗНАТЬ ЧУВСТВОВАНИЯ УДОВОЛЬСТВИЯ…

логу, исследующему начало и конец всякого знания - само­сознание человека. До сих пор его дело находится еще в та­ком положении, что истинно научное значение имеет скорее развенчивание ранее предполагавшихся психических еди­ниц на степень явлений, могущих быть подвергнутыми лишь простому описанию, чем прямые попытки к действительно­му сведению явлений к их общей единице. Поэтому, с одной стороны, наиболее проницательные умы ознаменовали себя в истории науки большею частию радикальным различением нескольких психических начал (Аристотель, Декарт, Кант, Шопенгауэр), с другой же - преобладание до сих пор лежит на стороне опытной, а не механической психологии.

Опытная психология, имеющая своей задачей «предста­вить на основании наблюдения все составные части душев­ной жизни и общие формы их сочетания»1, различает обык­новенно три потока (взаимно простых) в этой жизни: потоки познания, чувствования и воли (Лотце, Гёфдинг, Вундт, Бэн и др.). Стремление к установлению единства в душевной жиз­ни удовлетворяется пока лишь опытным фактом единства сознания, но помимо этого, так сказать, концентрирования трех потоков в одном факте, между ними фактически не най­дено никакого существенного тождества.

Опыт показывает, что непосредственное сознание вполне удовлетворяется таким трехчастным делением душевной жизни, и, мало того, желая иногда всю сознательную жизнь воплотить в одном из этих потоков, постоянно и принуди­тельно вносит туда элементы двух других. Когда геометр зани­мается математической проблемой, легко можно заметить, - кроме чистого отвлеченного мышления в его деятельности как таковой, есть волевой элемент, например желание скорей и как можно проще прийти к ожидаемому результату, и, на­конец, элемент чувствования, притом далеко не второстепен­ный, когда, например, на основании его он бессознательно стремится придать математическому языку изящество, ко­торое Фулье так прекрасно называет «геометрическим кра­сноречием».

Н. Zotze. Grundzuge tier Psychologie. 1894.

18 ДОМИНАНТА

Если я желаю, то желаю чего-нибудь, и желаю именно это­го более или менее известного «чего-нибудь» потому, что оно мне приятно.

«Ясно видно, - говорит Гёфдинг, - единство душевной жизни, если вспомнить, какое значение имеет воспоминание для чувственного восприятия и мышления, как тесно связано чувство с волею и как глубоко - глубже всякого сочетания представлений - чувство связано с представлением»1. Однако иногда можно наблюдать, как спекулятивная мысль пытается еще упростить такое представление душевной жизни в опыт­ной психологии и, стараясь остаться все-таки на почве этой последней, начинает сводить то волю2 на сочетание познания и чувствования, то познание на волю и чувствование и т. д.

Так как несомненно во всех этих попытках не последнюю роль играет спекулятивный элемент, то и им также мы име­ем право противопоставить соображение на спекулятивной почве. Если, с одной стороны, при исследовании воспитания воли приходится говорить собственно о воспитании чувство­вания и познания, относительно которых воля не более как зависимая переменная функция, то, с другой, - она очевид­но аналитически не выводится из их сочетания, но если дано представление А и соединенное с ним в данный момент чув­ствование В, то, чтобы узнать о существовании воли, надо еще, помимо них, опять обратиться к наблюдению, подобно тому, как в известном кантовском примере из чисел 7 и 5 нельзя без внешнего основания вывести их сумму 12. Воору­жившись такой формулой, можно всегда показать практиче­скую самостоятельность каждого из трех потоков душевной жизни. Однако эту самостоятельность сравнительно легко заметить в научной абстракции, но иногда трудно в обыден­ном самонаблюдении, потому что сию минуту уловленное в моем сознании ценное, жизненное представление так силь­но связано с элементами чувствования и воли, что помимо научных целей сознанию действительно нет основания ви-

1 Г. Гёфдинг. Очерки психологии, основанной на опыте. СПб., 1896. С. 340. 1 Например, в недавней статье Каптерева -«О воспитании воли». - Русская школа, 1895, № 9.

19 МОЖНО ЛИ ПРИЗНАТЬ ЧУВСТВОВАНИЯ УДОВОЛЬСТВИЯ…

деть здесь три комбинированных акта, а не единый душев­ный акт.

II

Обратим внимание в душевной жизни на поток чувствования. Если бы потребовалось сказать, какие душевные состоя­ния мы относим к потоку чувствования, то, говоря вообще, следует указать состояния удовольствия и неудовольствия. Всякие другие состояния, которыми бы хотели охарактери­зовать конкретное чувствование, представили бы лишь при­ближение к состояниям удовольствия и неудовольствия и вместе с тем сочетание чувствования с посторонними эле­ментами душевной жизни1. Все «чувствования» в узком смы­сле, т. е. например любовь, ненависть и т. п., сводятся в конце концов на удовольствие и страдание плюс более или менее сильный элемент познания. Это хорошо видно, например, в «Критике отвлеченных начал» Вл. Соловьева, где переход от чувствований удовольствия и страдания как норм жизни к чувствованию (долга) уважения <...>, симпатии и т. д. ха­рактеризуется внесением все большего и большего количе­ства познавательного элемента. <...>

1 Бенеке, например, видит сущность чувствования в «самоизмерении» <...> душевных деятельностей в каждый данный момент. «В каждое мгнове­ние, - говорит он, - наши сознательные душевные деятельности измеряют­ся непосредственно через существование <...> и помимо того, чтобы сюда привходило что-либо еще, кроме лежащих поблизости их элементов; та­ким образом, мы принуждены основывать суждения вполне на этом непро­извольно являющемся самоизмерении деятельностей, суть ли они силь­нее или слабее, свежее или вялее, проще или сложнее, наконец, равны или различнее между собой...» Автору этого труда кажется, что это отношение непосредственного самоизмерения душевных деятельностей есть то самое, которое в обычном мышлении, как и в философском, более или менее со­знательно заключается в основе понятия «чувствование» <...> Нетрудно видеть, что автор вносит в чувствование чуждый ему элемент познания. Платнер <...> определяет чувствование как «сознание нашего настоящего состояния». Слишком большой объем понятия «сознание» не даст в этом определении разграничения между познанием и чувствованием, чем и поль­зуется Бенеке, принимая это определение за обычное и доказывая на этом основании, что его собственное понимание чувствования не рознится с обычным.

20 ДОМИНАНТА

Таким образом, можно сказать, что «чувствованиями мы называем исключительно состояния удовольствия и неудо­вольствия в отличие от ощущений как безразличных воспри­ятий известного содержания» (Лотце)1. «Учение о чувствова­нии, - говорит Горвич, - самое темное из всех психологиче­ских учений. Эта темнота отчасти объясняется естественной трудностью предмета. Благодаря этому чувствование так упорно ускользает от научного исследования, ибо прямое свойство чувствования заключается в том, что оно столь пол­но требует для себя сознания, что тут уже совсем нет места теоретическому познанию».

Очень знаменательно, что таким образом уже с самого на­чала речь о чувствовании приходится вести на более или ме­нее субъективной почве собственных воспоминаний. Един­ственная возможность придать хотя некоторую объектив­ность своим суждениям о чувствовании покоится в конце концов на дефиниции, что тождественные внешние проявле­ния жизни людей служат следствием тождественных внутрен­них состояний; эта дефиниция дает нам возможность судить по приближению о чувствовании, которое испытывается дру­гими, и здесь является почва для «учения» о чувствовании.2

Остановимся несколько подробнее на объективности чув­ствования. Субъективность есть всеобщий и отличительный признак чувствования. Это можно видеть из обратного, на­пример, обратившись к истории. Здесь, наряду с областью нау­ки, с областью прогресса, сравнения, спора, сомнения, мы все время замечаем еще другой скрытый фактор, этот фактор - субъективная жизнь. Не много проницательности надо, чтобы понять великое значение субъекта в истории. И если мы дей­ствительно вникнем в человеческую индивидуальность, то скоро согласимся, что «le moi d'un homme est plus vaste et plus

1 Также Горвич: «Мы будем употреблять этот термин исключительно в смысле состояний удовольствия и неудовольствия, которыми мы сопровождаем различные душевные процессы».

2 Но уже отсюда видно, что это учение никогда не будет в состоянии дей­ствительно подчинить себе опытный факт чувствования. Мы по опыту знаем, как часто внешние действия и внешний вид людей не соответству­ет их внутреннему миру. Отсюда грандиозное учение о «мировой лжи».

21 МОЖНО ЛИ ПРИЗНАТЬ ЧУВСТВОВАНИЯ УДОВОЛЬСТВИЯ…

profond encore que le moi d'un peuple»1 (В. Гюго). Мы видим, что индивидуальности дают личность народу, а не народ инди­видуальности, даже самая ничтожная «бумага» - индивиду­альность, по-видимому, живущая лишь тем, что дано ей сре­дой, и то, насколько она все-таки индивидуальность, - имеет в себе