ТОМ ВТОРОЙ
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГЕНЕЗИС ТВОРЧЕСКОЙ МЫСЛИ
I. Три особенности первобытного мышления
Философское изобретение есть самый поздний плод человеческой культуры. "Когда философия, - писал Гегель, - со своими абстракциями рисует седину жизни в серых тонах, свежесть и жизненность юности уже прошли, сова Минервы начинает свой полет во всемирно-исторических сумерках" ("Философия права"). Все формы человеческого творчества лишь постепенно дифференцировались из первобытного религиозно-магического отношения человека к миру - язык, искусство, политика, право, экономика, техника, науки и философия. Три черты характеристичны для этой первобытной идеологии.
1. Спутанность мысли, неясность, неустойчивость, колеблющиеся контуры понятий. Это обстоятельство дало повод в новейшее время Леви-Брюлю в книге "Les fonctions mentales chez les peuples primitive"* защищать мысль, будто у первобытных народов мышление совершается не по известным нам законам логики, в силу которых противоречащие признаки несовместимы в том же объекте мысли, но наперекор этому закону, так что дикарь, утверждая, например, что попугай - колдун, не мыслит, что попугай есть колдун в образе попугая, но что данный объект мысли совмещает в себе логически несовместимые свойства. Все во всем и все действует на все - вот тот принцип первобытной магии, который Леви-Брюль называет hi de participation**. Утверждение Леви-Брюля находится в самом резком противоречии не только с общим принципом формальной однородности физико-психической организации (см. том 1, стр. 155), который должен быть положен в основу всякого исторического исследования, но несовместим и с тем очевидным обстоятельством, что без единообразия мышления и хотя бы смутного чувства его законосообразности невозможны ни отождествление, ни различение, ни узнавание, ни ассоциативная деятельность, это противоречит факту постепенного выявления логической структуры человеческого разума на почве приспособления к окружающей среде. Спутанность первобытной мысли, и притом отнюдь не в сфере личной будничной жизни, где действуют такие же, как и у нас, законы (это отмечает и сам Леви-Брюль), а только в сфере религиозной, коллективной магической идеологии, является именно причиной иллюзии, в которую впал Леви-Брюль. Секрет подобных иллюзий разъяснен мною в книге "Законы мышления" etc., стр. 222. Он заключается в том, что при спутанности мышления логические элементы мысли, образующие противоречащее
161
понятие, не приведены сознанием в непосредственное соприкосновение друг с другом.
2. Религиозно-магическое мышление есть эмоциональное, а не позна
вательное мышление - вот почему, как мы уже указывали, не может
быть речи о теологическом фазисе философии. Философия зарождается
тогда, когда вера в богов, как практическая опора в жизни человека,
начинает изменять ему. "Логика чувств" терпит крах вследствие того,
что наряду с успешными начатками в области положительных знаний
оказывается, что боги обманули ожидание людей.
Нет правды на земле,
Но правды нет и выше!*
"Не всегда боги награждают добрых и карают злых". Эта мысль встречается уже во время Солона (594 до Р. X.). "Ведь многие дурные люди богатеют, а хорошие находятся в нужде". Сознание несправедливости, экономического неравенства является, таким образом, мощным стимулом для пробуждения сомнений (см.: Deussen. "Geschichte der alteren Philosophie", введение).
3. Первобытное мышление, поскольку оно вращается в религиозно-
магическом круге, отличается зависимостью от групповой идеологии
традиционализма - внушаемость ее авторитарным воздействиям сос
тавляет третью черту первобытной мысли. Но указанные три черты
религиозно-магического образа мыслей продолжают сосуществовать
бок о бок с научной философией вплоть до наших дней в "магическом
идеализме" немецких романтиков или в традиционализме философов,
стремящихся "примирить" церковную религию с философией.
П. Философский фольклор. Афоризм, диалог и система как литературные формы философской мысли
Зачатки литературных форм, в которых проявляется философская изобретательность, нужно искать в изречениях, пословицах и загадках. Здесь имеется то, что можно было бы назвать философским фольклором. Любопытно, что Гегель относится к "народной мудрости" с высокомерным пренебрежением ("Phaenomenologie", S. 553): "In ruhigem Bette des gesunden Menschenverstandes gibt das naturliche Philosophieren eine Rhetorik trivialer Wahrheiten zum besten" ("на покойном ложе здравого человеческого смысла естественное философствование в лучшем случае дает риторику тривиальных истин").
Совершенно иначе смотрит на дело Платон (см. Eugen Grunwald: "Sprichworter und sprichwortliche Redensarten bei Plato", 1893). В своих творениях он широко пользуется пословицами, ценя остроту и глубину многих из них. У него упоминаются пословицы, относящиеся к сказаниям, религии, истории, географии, домашней и общественной жизни, играм, ремеслам, философии, театру и животным. В курсах истории философии ограничиваются обыкновенно указанием на изречения "семи мудрецов", объединенные позднее в семистишье. Между тем народные пословицы и загадки вообще представляют большой интерес вовсе не
162
как форма "естественного философствования", но как почва, на которой зародилась простейшая форма философского изобретения - афоризм. Центр тяжести в народной пословице лежит не в теоретическом, познавательном содержании, но в ее отношении к практическим интересам жизни. Превращение пословицы в философский афоризм осуществляется тогда, когда центр тяжести в духовных интересах перемещается из области практической в область теоретическую. Это положение можно иллюстрировать на Анаксимене. У греков была пословица, имеющаяся и в "Пословицах русского народа" Даля: "Из того же рта и тепло и холодно". Ее смысл метафорический: она указывает на то, что тот же человек может проявлять прямо противоположные свойства. Между тем Анаксимен обращает внимание на физический факт и дает ему толкование в духе своей механической теории: тепло есть разрежение - маносис, а холод - сгущение - пикносис, толкование, на ложность которого в применении к этой пословице указывал уже Аристотель, но толкование, порожденное чисто теоретическим научным интересом. Загадка о вшах (вроде нашей о соплях - "мужик на землю бросает, а барин в карман собирает"), изобретенная греками для потехи, дает повод Гераклиту к следующему меланхолическому размышлению: "Люди обманываются относительно познания видимых вещей, подобно Гомеру, который был мудрее всех эллинов, взятых вместе. Ведь его одурачили дети, убивавшие вшей, сказав: все то, что мы увидели и поймали, мы выкинули, а то, чего мы не увидели и не поймали, то носим" (fr. 56). Подобным же образом Малебранш пользуется тою же загадкою в "De la recherche de la verite" (кн. VI, гл. 7) с научно-психологическою целью: так в вопросе, который служанки нередко предлагают детям. "Видела я,
- говорят они, - охотников или рыболовов, которые то, чего не
поймали, носили, а то, что поймали, бросали в воду". По Малебраншу,
слушатель здесь сбивается с толку тем, что внимание его направляется
на слово рыболовы, и именно это затрудняет разгадку (к загадке мы еще
вернемся в V главе).
Среди пословиц русского народа, приводимых у Даля, многие носят в себе зачаток или потенцию для зарождения философской или психологической идеи, того, что станет Логосом на другой ступени развития, недаром в древнейших летописях пословицы иногда называются словами: "Изяслав рече слово то, яко же и переже слышахом: не идет место к голове, но голова к месту" (см. "Введение в историю русской словесности" Владимирова). Вот ряд примеров: "Так" на свете не живет, огонь без дыму не живет, не родит верба груши" - идея причинности {Шопенгауэр: "не дает дуб абрикосов"); "брата родного знаешь, а ума его не знаешь" (Милль в "Логике" приводит именно подобный пример); "как в камне огонь невидим, так и в человеке душа", "сердце без тайности
- пустая грамота" (трудность постижения "чужого я"); "и сей день
не без завтрашнего" (Лейбниц: "Le present est gros de l'avenir"); "за своею
думою и сам не поспеешь" (мысль О. Конта о невозможности самонаб
людения); "только во сне сдалося, что на свете жилося" (идеалистичес
кое сближение сна и действительности); "у него из голубятни голуби
улетели" (платоновская метафора в применении к памяти). Как уже
замечено выше, такие сближения нужно делать крайне осторожно, так
163
как возможно, что в народную душу попадают осколки книжного знания. Так, в последнем примере возможно, что этот образ существовал в греческом и общеевропейском фольклоре до Платона, и Платон воспользовался им; возможно, наконец, случайное совпадение двух самостоятельно возникших образов.
Афоризм является простейшей формой выражения философской мысли, которая особенно характеристична для ее первых шагов. Эта форма преобладает в досократовской философии греков, но и позже она встречается на всем протяжении истории философии. Паскаль, Ларошфуко, Лихтенберг, Киркегор, Ницше являют нам образцы этой формы. Позади, в глубине веков зачаточной философской мысли, как и поэтическому сюжету, предшествует образ, метафора, в которой смутно антиципируется философская идея. Так, древняя вывеска, изображающая весы в равновесии, намекала на идею скептической изостении, т. е. равновесия доводов за и против той же мысли, к этой идее скептиков примыкает пари Паскал