Вступление

1. История идей и философия истории

Некоторое время назад Артуро Ардао представил в сжатой форме анализ и периодизацию истории развития философских идей в Латинской Америке^*. Значение его исследования тем более велико, что труды самого Ардао стали важной частью этой истории. Он отделил значение истории идей от значения истории западноевропейской мысли и философии для латиноамериканского мышления. Говоря о последней, Ардао останавливается на критике, которой подвергалась история идей в Европе. Иногда дело доходило до отрицания исторического развития европейской философской традиции. Критика велась с самых разных позиций и всегда исходила из характера связи философских идей с отражаемой действительностью или, учитывая их внутреннюю логику, из характера отражения ими самой действительности. Идеи рассматривались либо как выражение реального мира, определенной истории или обстоятельств, либо как отражения реальности, чуждые ей, но связанные собственной логикой. К первому типу относятся работы Дильтея, Ортеги и - шире - историцистское направление как таковое, ко второму - труды Виндельбанда, Кроче, Лавджоя и других.

^* ( Аrdао A. Historia у evolucion de las ideas filosoficas en America Latina, доклад на IX Межамериканском философском конгрессе. Caracas, 20.6.1977.)

И все же эта история, как ее ни толковать, радикально отличается от истории идей, создаваемой в самой Латинской Америке. Первая из них - европейская или, точнее, западная - имеет дело с проявлениями философии, мысли и культуры, на ее же основе и возникшими, тогда как история идей нашей Америки исходит не из своих собственных идей, но из тех форм, которые приняли, адаптируясь к латиноамериканской действительности, западноевропейские идеи. Речь идет, стало быть, не об истории латиноамериканских идей, подобной истории идей в Европе, но о том, как эти европейские идеи были усвоены, ассимилированы латиноамериканской философией и культурой. Именно в этом смысле история идей в Латинской Америке отлична от истории европейских идей. История идей западноевропейской философии в исследовании собственного пути и своей связи с действительностью, в которой она осуществлялась, обращается к себе самой - будь то в стремлении постичь логику исторического становления этих идей или же в изучении их развития во вневременном плане. Иначе обстоит дело с историей философских идей Латинской Америки, которой важно уяснить-себе, каким образом и для чего были восприняты некоторые идеи, казалось бы, вовсе чуждые ее историческому контексту и действительности.

История западноевропейской философии включает в себя, среди прочих учений и школ, платонизм, аристотелизм, томизм, картезианство, позитивизм, историческую школу, экзистенциализм и марксизм^*. История идей этой философии будет иметь дело со многими из своих проявлений. Еще раз подчеркну: все эти направления суть элементы ее собственного наследия. И в нашей философской: истории может идти речь об отдельных философских направлениях и школах как таковых. Но в данном случае мы говорим не о самих этих направлениях как таковых (скажем, о либерализме или позитивизме), но о том, как и почему они были восприняты или не восприняты в нашей Америке. Отсюда стремление считать эту историю не историей философии, но лишь историей мысли. Ведь понятие "философское" предполагает известную оригинальность, а не просто копирование или адаптацию чужеземных философий, выражающих иную, чуждую действительность и, стало быть, чуждых аутентичной действительности нашей Америки, которую пытаются сменить на ту, что опосредованно выражена в воспринятых идеях.. Идеи эти суть теоретические проекции чуждых латиноамериканцам, но добровольно принятых образцов, по которым следовало бы изменить собственную действительность, полагаемую низшей по отношению к той, чьи идеи были восприняты.

^* (Автор не совсем корректно помещает в одном ряду разнородные понятия. С его точки зрения, перечисленные направления в доктрины - гносеологические, естественнонаучные, идеологические, собственно философские, как частные, так и общие,- обладают одним общим признаком: все они представляют собой плоды западной мысли как синонима европоцентризма.)

С этой точки зрения история идей в Латинской Америке есть не более чем выражение - как бы это ни отрицалось - действительности, которую надлежит преобразовать. Но эта история есть также и выражение зависимости, свойственной этой действительности. Вот это-то соотношение и следовало бы изменить, пользуясь идеями, взятыми у действительности, которая нас подчиняла. Но поиск связи, необходимо возникшей между идеями, воспринятыми у европейской философии, и действительностью, их воспринявшей, привел к обнаружению определенной закономерности в процессах подобной адаптации, к обнаружению внутренней логики, "узаконивающей" историю подобным образом ассимилированных идей. Попытка разобраться в этой ситуации невольно выявила то, что можно считать уже собственным оригинальным выражением не только мысли, но и философии Латинской Америки. Именно это имеет в виду Хосе Гаос^*, когда говорит о новой философии, которая порождена особой озабоченностью, присущей истории идей в нашей Америке. В чем суть этой озабоченности? По-видимому, в стремлении осознать логику ассимиляции идей европейской философии и культуры. Эта логика, собственно, и лежит в основе того, что Гаос определяет как философию истории Испаноамерики^**. Во всяком случае, содержание испаноамериканской философии должно восприниматься не по внешне усвоенным философемам, но по духу, по сути, определившим характер этого усвоения. Таким образом, речь идет о смысле, который связан с живой действительностью этой Америки, о реальных мотивах, вызвавших к жизни историю идей в нашем регионе.

^* (Хосе Гаос (1900 - 1969) - испанский философ, последователь Ортеги-и-Гассета. После поражения Испанской республики эмигрировал в Мексику, где основал "Школу философских идей".)

^** (Gаоs J. Carta Abierta a Leopoldo Zea, Filosofia mexicana de nuestros dias. Imprenta Universitaria. Mexico, 1954, p. 183 - 190.)

Речь, стало быть, идет о логике или смысле, который Гаос обозначил как результат попыток самих латиноамериканцев отвергнуть свое прошлое с тем, чтобы перестроить себя в соответствии с чуждым им настоящим,- тем настоящим, которое для латиноамериканцев было воплощено в притягательных для них идеях. Эти попытки в конечном счете есть лишь плод представлений самих латиноамериканцев о собственной действительности как о чем-то чужом, заимствованном или, что еще хуже, навязанном, от чего они смогут освободиться лишь путем отрицания этой действительности как таковой. Такое отрицание должно сопровождаться приятием идей, которые могли бы дать начало некоей иной действительности, созданной иными людьми и принимаемой в качестве образца. Эти иные люди в силу тех же причин обладают превосходством в глазах латиноамериканцев, заинтересованных в собственной перестройке. Следовательно, уяснение логики, обусловливающей подобные попытки, влечет за собой выяснение смысла отрицаемой действительности. Эта действительность равно включает в себя как то, на что направлены попытки отрицания, так и то, чего не удавалось достичь в течение всей истории ассимиляции идей. Направление этой истории, как уже говорилось, определялось осознанием своей зависимости, подлежащей отрицанию, и формой осуществления такого отрицания. В этом суть феномена, который был обозначен как латиноамериканская философия - своя собственная, аутентичная философия человека Латинской Америки, пришедшего к осознанию собственной действительности. При этом аутентичность данной философии нисколько не страдает от включения некоторых, как будто бы чуждых латиноамериканской действительности идей. Я говорю "как будто бы", поскольку сама возможность ассимиляции таких идей свидетельствует о том, что они не чужды нашей действительности, хотя и заимствованы из другого контекста. Эта аутентичность парадоксальным образом выразилась в утверждении того, что подобная ассимиляция может породить лишь плохие копии заемных образцов. Но в данном случае плохими копиями скорее будут сами предложенные образцы, так как в процесс "подражания" неизбежно вторгается действительность "подражателей". Это вторжение и обеспечивает подлинность, аутентичность всех проявлений действительности.

Артуро Ардао полагает, что, несмотря на долговременную скудость нашей философской рефлексии, латиноамериканская философия никогда не переставала искать собственные способы выражения. Действительно, мы выписываем философию из-за границы, словно готовое платье. Но на импортированный товар мы ставим собственное клеймо, как говорил некогда Алехаидро Корн^*. Этот факт был подтвержден всем последующим движением нашей философско-исторической мысли, свидетельствующим о настойчивом стремлении к аутентичности. При этом не обошлось без бесплодного механического или рабского подражания. На всем протяжении истории, продолжает Корн, наиболее открытые умы умели не только перенимать чужую мысль, но и перелагать ее на свой лад, приспосабливая ее как к своим реальным ситуациям и обстоятельствам, к своим насущным проблемам и нуждам, так и к своему стилю и духу, своему способу бытия. Так было и у нас, в Латинской Америке. От поколения к поколению пассивное восприятие неуклонно, хотя и не без сопротивления, уступало место осознанной и критической адаптации, которая в конце концов полностью возобладала и обеспечила тем самым - теперь уже окончательно - обретение самостоятельной позиции в рамках двуединой общефилософской проблематики, связанной с миром объектов и миром субъектов. Это и есть становление латиноамериканской философии, о которой говорил Хосе Гаос и выражением которой является новая попытка перестройки самих себя в соответствии с собственными прошлым и настоящим, что как раз и делает философию собственно философией.

^* (Алехандро Корн (1960 - 1936) - аргентинский