II. От зависимости к освобождению

1. Диалектика зависимости

В ходе экспансии и встречи с другими людьми и народами Европа встретилась и со своей человеческой сутью и смыслом своей истории,- европейской истории, понимаемой в соответствии с критерием европейского человека, то есть как истории по преимуществу. Вся европейская история направлена на достижение определенных целей - будь то цели духа либо его исполнителя и творца истории, человека. Человек борется с природой - внешней или внутренней - во имя освобождения духа или своего собственного освобождения. В то же время если у Гегеля завершение и снятие этой борьбы является концом истории, то у Маркса и Энгельса это всего лишь конец предыстории человечества.

Однако для Гегеля европейская история, или история так называемого западного мира, является историей по преимуществу. Именно так ее осознают ее творцы, ибо таково их сознание. Осознание собственной истории и есть исходный момент для последующего освобождения как духа, так и человека. Понять смысл истории, познать ее философию - значит обрести самосознание, делающее возможным осуществление и духа и человека. И это обретение самосознания европейским человеком - как орудием духа и как творцом собственной судьбы,- по-видимому, не имело прецедентов в истории. Поэтому-то все другие люди и народы должны прийти к осознанию самих себя, только исходя из конкретных свершений самосознания Европы. И дух и Человек смогут достигнуть полноты своего самоосуществления, только опираясь на европейский, образец, оказавшийся первым в этом отношении. И не только первым, но и обреченным на самовоспроизводство во всемирном масштабе. Открытие, завоевание и колонизация всего внеевропейского мира суть не более чем проявления этой обреченности, этого предопределения. Собственно, именно европейская экспансия открыла всем другим народам земного шара путь к освобождению духа, к освобождению своей человеческой сути.

Такова точка зрения, согласно которой история в собственном смысле слова есть история народов, творящих мировую историю своей экспансией. Таким образом, европейская история оказывается неизбежной предпосылкой мировой истории, ее прошлым. А все народы мира должны видеть свое прошлое в истории, игнорирующей их собственный исторический путь. Речь идет об истории, которая, как полагал Гегель, началась с Древней Греции и достигла своего расцвета в эпоху Великой французской революции, то есть в эпоху, которую пережил сам Гегель. Именно этой истории, этому опыту духа (или человека) посвящена "Феноменология духа" Гегеля. Эта история открывается историей народа, сумевшего преодолеть, снять осознание свободы одним человеком (азиатские деспотии), затем признать существование свободы для некоторых людей, с тем чтобы в результате целого ряда перипетий прийти к признанию свободы для всех людей. Свобода начинает рассматриваться как нечто изначально свойственное, соприродное человеку. Благодаря этой свободе осуществляет себя дух, определяющий собой смысл и содержание истории человека и человечества.

"Феноменология духа" создавалась, когда Наполеон, который виделся Гегелю воплощением духа, подступал к воротам Йены. Этот момент немецкий философ, приветствовавший Французскую революцию, провозгласил началом конца истории. Йена была сдана Наполеону в октябре 1806 г., когда Гегель заканчивал свой труд. Дух, осознавший себя в философе Гегеле, осознает и скрытую суть происходящего за стенами его кабинета. Грохот сражения несет в себе некую весть, которую сознание Гегеля истолковывает и излагает в виде книги. Казалось, что пишется последняя страница многовековой истории. Вообще вся история представлялась книгой, которую читал дух, стремящийся познать, осознать самого себя и таким образом осуществить себя.

О чем же говорил Гегель в своей знаменитой книге? Прежде всего о трудных путях познания. О духе, который познает себя в процессе истории. И, конечно, о неизменном орудии духа - человеке.

О человеке как единственной возможности самоосуществления духа, о человеке, все действия которого помимо его воли и желания направлены к определенной цели.

Цель эта перерастает конкретную человеческую природу индивида, она находится за пределами его личной воли, ибо каждый индивид есть не более чем орудие - действующее осознанно или неосознанно - все того же духа. В конечном счете к этому духу приобщится все человечество; в нем - спасение и конечный имманентный смысл человеческого существования. Человек ограничен. Он живет и умирает, но ему под силу сознавать себя превыше собственной ограниченности, если он позволяет духу самоосуществиться в самом себе. И в этом смысле дух не только перестает быть абстракцией, но и максимально конкретизируется в каждом его осуществляющем человеке.

Здесь подразумевается конкретное сознание каждого отдельного человека, способное парадоксально выразить себя как сознание всеобщее, сознание как таковое. Каждое конкретное сознание выступает как единственно возможная форма сознания. Сознание каждого человека противопоставлено всему миру и обязано овладеть этим миром. В этом противопоставлении субъекта объекту субъект объективируется, выходя за собственные рамки. Внешний мир делается частью внутреннего, ассимилируясь в нем. Внешний мир, природа, подчиняется субъекту, который, познавая, ассимилирует внеположную ему природу, овладевает ею. Однако, овладевая природой, сознание не переносит себя на нее: оно овладевает внешним миром в том смысле, что делается его сознанием, природа же продолжает оставаться природой. С другой стороны, в природе, во внешнем мире находятся другие люди, которых сознание субъекта может рассматривать как часть природы, но и субъект в свою очередь будет осознаваться ими как таковой. Тем самым устанавливается связь, отличная от той, что существовала между сознанием и природой, и выступающая как отношение одного сознания к другому сознанию. Последнее обусловлено необходимостью существования, то есть признания внешним сознанием. Имеется в виду овеществляющее сознание, осознающее овеществленным самое себя и в силу этого вынужденное занимать иную позицию, чем та, которую оно занимало по отношению к природе. Так как в природе отсутствует сознание, она может быть, а может и не быть покорена, но в любом случае это зависит не от нее. Человек же знает, что он противополагает себя миру, который есть не только природа, но и мир, включающий в себя волю других людей, которые в свою очередь будут стремиться "оприродить", овеществить его, поставить на службу себе самим. Воспрепятствовать этому и станет задачей человека, осознающего самого себя в мире.

Вне моего сознания находятся другие сознания, в противополагании которым утверждается мое собственное существование. Вопрос в том, быть ли мне управляемым самому или управлять другими. Проблема ставилась иначе, пока речь шла о встрече сознания с предметами природного мира. Ибо есть не только я и остальной мир, есть еще другие субъекты, другие люди, для которых я являюсь просто частью их мира. Я для них есть мир, вещь, предмет. Воспрепятствовать этому овеществлению становится главной задачей осознающего себя сознания. Говоря словами Гегеля, вожделение наталкивается на другие вожделения и вынуждено бороться, дабы не отступить и не превратиться в орудие вожделения. Выход видится только в полном уничтожении одной из сторон: головорез чувствует себя в безопасности только при виде отрубленной головы противника. Подобным же образом подлежит элиминации овеществляющее сознание: только так кладется конец существованию другого - сознания, облеченного властью судить, а следовательно, и овеществлять. В этом противоборстве, говорит Гегель, субъект должен ставить на карту все: он должен рисковать своей жизнью, допустить возможность своего уничтожения, то есть возможность окончательно перестать быть сознанием. Гегель пишет: "Для самосознания есть другое самосознание, оно оказалось вовне себя. Это имеет двойное значение: во-первых, оно потеряло себя само, ибо-оно обретает себя как некоторую другую сущность; во-вторых, оно тем самым сняло это другое, ибо оно и не видит другое как сущность, а себя само видит в другом... Оно должно снять это свое инобытие; это есть снятие первого двусмыслия и потому само есть второе двусмыслие; во-первых, самосознание должно стремиться снять другую самостоятельную сущность, дабы этим удостовериться в себе как в сущности; во-вторых, оно тем самым стремится снять себя само, ибо это другое есть оно само"^*.

^* (Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа.- В: Гегель Г. В. Ф; Соч., т. IV. М., 1959, с. 99.)

Удвоение самосознания, осознающего себя самое и видящего себя в другом самосознании или через это другое, ведет, как говорит Гегель, к стремлению уничтожить эту двойственность. "Это проявление есть двойное действование: действование другого и действовапие, исходящее от самого себя. Поскольку это есть действование другого, каждый идет на смерть другого. Но тут имеется налицо и второе действование - действование, исходящее от самого себя, ибо первое заключает в себе риск собственной жизнью"^*. Носители этих самосознаний должны бороться, вступить в противоборство, ибо от этой борьбы зависит их свобода как самосознаний. Вопрос в том, чтобы не сделаться объектом другого самосознания, не стать орудием, предметом, "...только риском жизнью подтверждается свобода... Индивид, который не рисковал жизнью, может быть, конечно, признан личностью, но истины этой признанности как некоторого самостоятельного самосознания он не достиг"^**. Уже романтизм, выразителем которого в философии был Гегель, говорил о необходимости присутствия другого сознания как условии утверждения своего собственного сознания. По той же причине и боги нуждаются в сознании человека - иначе они не могли бы существовать. Принято говорить, что животное существует, не зная о том, что оно существует; но то же самое было бы с богом или богами, если бы не было сознания, осознаю