2. Просветительский проект
Что же остается в таком случае от деклараций о равенстве между людьми? Как совмещаются с ними факты изгнания и физического истребления одних людей (безусловно подтвердивших свою человеческую принадлежность) ради вящего блага других? Очевидно, добровольное следование индейцев примеру тех, кому дано было услышать призыв, ничего не значило, поскольку для них приобщение к обществу тех, кому глас божий был явлен много раньше, все равно заказан. И декларации всеобщего равенства имели смысл только для тех, кто их провозглашал. В мире существует только один человек и только одна история: это западный человек и та история, которую он творит. Все остальные, кто не подходит под эту категорию, должны оправдывать свое право на существование перед судом западного мира.
Век XVIII, век разума и просвещения, ясно осознавал свои цели: торговать, добывать сырье, обрабатывать земли и продавать их плоды, получая от всего этого прибыль. Но это еще и век революций: североамериканской - 1776 г. и Великой французской - 1789 г. Революция в США представляла собой первую антиколониальную революцию в истории. Французская революция была направлена против деспотизма, закабалявшего человека. Опыт этих исторических событий требовал терпимости в отношении к другим народам, сколь бы дикими и варварскими они ни казались, и исключал навязывание - характерное для испанского колониализма - собственных ценностей и обычаев. Еще Монтень веком ранее утверждал, что различия в обычаях не подразумевают неизбежного превосходства одних людей над другими. Все люди равны, хотя в силу исторических обстоятельств они и проявляют себя по-разному.
Мерсье де Ларивьер* в 1767 г. наставлял своих современников относительно того, каким образом надлежит подходить к другим народам, рассчитывая получить их содействие без всякого к тому насильственного принуждения. Излишне применять оружие и насилие там, где Достаточно склонить народ к осуществлению таких предприятий, которые, принося пользу им самим, в еще большей степени приносили бы таковую умелым европейским коммерсантам. Достигнуть этого можно без применения войск для завоевания и удержания территории. Так предвосхищались основы неоколониализма. Мерсье де Ларивьер писал: "Проникайте в наименее известные, наименее посещаемые страны, являйте им себя так, чтобы не вызвать тревоги, и если печальный опыт еще не приучил их к недоверию, то вы найдете среди них заботу и убежище, вы найдете в них преданных защитников интересов нашей нации, о которой они между тем не имеют ни малейшего понятия. Также обращайте внимание на то, как поддерживает множество этих народов торговые отношения между собой, как они при этом уважают права друг друга, что позволяет им сохранять единство во имя общих интересов. Это те же права и обязанности, благодаря которым существует человеческое общество всюду, где бы ни жил на земле человек. И акционерные общества суть не что иное, как ветви того же древа, коего соками они питаются"**. Итак, существует единый человеческий ствол при всех различиях между людьми и народами; общность интересов, несмотря на разницу в обычаях и образе жизни. Одним из таких общих интересов предстает стремление к собственной выгоде, от природы свойственное как европейцам, так и туземцам, варварам. В этом отношении и тем и другим было нетрудно прийти к взаимопониманию, коль скоро таким образом удовлетворялись интересы и тех и других. Естественно, европейцу было сподручнее диктовать и навязывать собственные интересы, поскольку на его стороне было к тому же и техническое превосходство, позволявшее ему применять формы эксплуатации, недоступные для других людей и народов. Он также вводил в промышленный и торговый оборот местные сырьевые ресурсы, не представлявшие ценности для народов, которые не обладали соответствующей техникой.
* (Мерсъе де Ларивъер (1720 - 1793) - французский государственный деятель, автор трактата "Естественный и существенный порядок политических обществ" (1767 г.). Занимал пост интенданта во французской колонии на Мартинике.)
** (Le Mercier de la Riviere. L'Ordre naturel et essentiel des societes politiques.- In: Leсlerсq G. Antropologia у colonialismo. Corazon A. Ed. Madrid, p. 256.)
Столь же характерным для этого нового колониализма стало сохранение обычаев, религий и форм управления подчиненных народов. И коль скоро этого требовали коммерческие интересы новых империй, то все разрешения конфликтов, поиски союзников и обеспечение поддержки осуществлялись с учетом систем, свойственных этим народам: так, приходилось поддерживать даже феодальные системы, если это было выгодно с точки зрения колониальных интересов. С этой точки зрения мог оставаться нетронутым и "азиатский" способ производства, о котором трактует марксизм, при условии что он оказывался выгодным для меркантилистской капиталистической западной системы. Самые преданные слуги системы, представляемой западным человеком, также рекрутировались из коренных жителей, туземцев и индейцев. Более того, в самих этих "туземных" странах могло быть создано некоторое подобие европейской буржуазии - носительницы духа капиталистического предпринимательства при условии служения интересам своих европейских патронов. Кроме того, сами "туземцы" должны были питать наибольший интерес к тому, чтобы поддерживать как собственную, так и буржуазную систему. Парадоксально, но именно в этом антиколониалистском аспекте предстает век Просвещения. Дело в том, что новая колониальная политика осуждала колониализм, насаждавшийся в грубой, прямой и насильственной форме, как это было свойственно первой европейской экспансии XVI и XVII вв. Новая политика не признавала формы завоевания, практиковавшиеся в Америке иберийскими, британскими и французскими колонизаторами.
Наиболее ярко антиколониалистская настроенность просветителей проявилась в произведениях Дени Дидро.
Для французского философа все народы, как и все люди, равны между собой. Единственно, что их делает различными,- это их собственные истории. Но и эти частные истории, принадлежа единой истории человечества, имеют многие общие черты. Поэтому история не может быть отправной точкой в определении места какого-либо народа в ряду других. По мнению Дидро, все цивилизованные народы были в свое время дикими, а все дикие народы, оставляя свое природное состояние, неизбежно обречены на цивилизованность. Первой формой общества была семья, и первой формой управления - патриархат. Но вот эти первые формы распадаются и угасают. Один народ бросается с поднятым мечом на другой, и побежденный становится рабом победителя. Всякий народ проходит все-этапы этого невеселого пути. Закон природы, гласящий, что всякое общество неизбежно тяготеет к деспотизму и разложению, что всякая империя рождается и умирает, не дано отменить никакому обществу. Таков природный, или естественный, закон - условие, необходимое для всех людей и обществ и касающееся также тех, что считают себя цивилизованными. Более того, цивилизованные общества суть именно проявления самого естественного закона. Поэтому, заключает Дидро, история цивилизованного человека есть не что иное, как история его несчастья. Отсюда следует, что цивилизованность есть не благо, а зло, результат насилия, деспотизма и рабства, применяемых меньшинством по отношению к большинству. Оно-то и есть истинное варварство, истинная дикость, которых должен бежать человек. Возможно, решение проблемы лежит где-то на пересечении варварства и цивилизации. Ибо то самое естественное начало, что представляется варварским, содержит в себе нечто, изначально свойственное самой цивилизации и достойное не исчезновения, а сохранения. Исчезновения же достойны насилие, алчность и жажда господства, ведущие к зависимости одних людей от других. Проявлением подобного варварства явилась иберийская конкиста, положившая начало экспансии европейского колониализма на остальную часть земного шара. Против этого типа варварства и выступает Дидро, справедливо полагая, что между героем, проливающим кровь в защиту своей родины, и не останавливающимся ни перед чем грабителем, который находит свою смерть на чужой земле либо заставляет страдать ее безвинных и несчастных жителей, существует большая разница. Подчинение или смерть - нагло заявляли португальцы каждому народу, оказывавшемуся под их кровавой пятой. И о какой цивилизованности колонизатора можно говорить, если он, едва покинув родной очаг, превращается в такого же варвара, как и его далекие предки. По ту сторону экватора нет больше ни англичан, ни голландцев, ни французов, ни испанцев, ни португальцев. Все, что остается в этих людях от их родины, сводится к понятиям и предрассудкам, оправдывающим их поведение. Можно сказать, что это - одомашненный тигр, возвращающийся в свой лес, ибо таковыми именно показали себя все без исключения европейцы, принесшие с собой в Новый Свет повальную эпидемию - жажду золота. Со временем, утверждает Дидро, коренные народы восстанут против своих одичавших угнетателей и изгонят их со своих земель, возвратив себе собственные богатства.
Жестокий завоеватель опирался на принципы и предрассудки, которые, по его мнению, оправдывали его жестокость. Это были именно те принципы и предрассудки, что породили антиколониалистские выступления философов Просвещения. Деспотизм, жестокость и прочие формы колониального насилия суть не более чем отражение или продолжение деспотизма и жестокости, тяготевших над самими европейцами. Речь идет не о жестокости одной нации по отношению к другой, но о жестокости одной группы людей по отношению к другой группе. Те, кто прибегал к насилию в ходе конкисты, подавляя индейцев, и те, кто практиковал насилие, притесняя крестьян и горожан в европейских странах, одни и те же люди. Деспотизм, где бы он ни проявлялся - в Старом или Новом Свете,- всегда один и тот же. Касаясь варварских событий конкисты, Дидро вопрошает: нам ли проявлять изумление, нам, гордящимся нашей философией и более мягкой формой правления, но живущим, тем не менее, в империи, где несчастного селянина заковывают в цепи, если он о