3. Цивилизация как цель

Просветительская критика колонизации сводится в итоге к критике колонизации, осуществлявшейся иберийскими конкистадорами. Новые колонизаторы, вслед за Лас Каса-сом, принялись обличать жестокости испанской конкисты и колонизации. Много говорилось о "черной" Испании и не менее "черной" Португалии, об истреблении индейцев и порабощении африканцев, о бесчинствах иберийских колонизаторов. После Лас Касаса об этом в той или иной форме говорили Вольтер и Монтескьё, Мармонтель, Рейналь и Дидро. Они выдвинули требование прав человека и народа, согласно которому ни с одним человеком или народом нельзя обращаться так, как это делалось при иберийской имперской колонизации.

Как уже указывалось, критика иберийской имперской политики была в не меньшей степени критикой в адрес деспотической системы, от которой все еще страдали сами народы Западной Европы. Голос просветителей, поднимавшийся против деспотизма, как внутреннего, так и внешнего, был голосом свободы, во имя которой в 1775 г. в Северной Америке произошло первое восстание против европейской тирании, ставшее источником вдохновения Французской революции 1789 г. Генерал де Лафайет, оказавший помощь провозглашенным в 1776 г. Соединенным Штатам Америки в обретении независимости от британской короны, направит и первые шаги Французской революции, которой предстоит покончить с бурбонским деспотизмом. Конечно, в основе подобного участия лежало не столько стремление повсеместно утвердить права человека и наций на самоопределение, сколько собственные интересы держав, конкурирующих между собой за передел мира. Так, Франция и Испания боролись в Америке против Англии, поддерживая восстание, которое положило начало Соединенным Штатам Америки и их демократии. Но в то же время Франции и Англии важно было еще и вытеснить Испанию и Португалию из своих колониальных владений. И когда иберийские колонии охватила волна восстаний, главной заботой европейских держав стало не допустить образования "вакуума власти" и поспешить заполнить его собственным влиянием. Поэтому просветительская критика колониализма касалась лишь Испании и Португалии.

Оказалось, что существуют иные формы и способы подхода и удовлетворения своих интересов, кроме тех, что предполагают прямое вмешательство во внутреннюю жизнь народов, ставших объектом колонизации. По словам Монтескье, испанцы видели в новых народах объект завоевания, конкисты, но другие, более разумные нации отнеслись к этим народам как к деловому партнеру, развивая с ними коммерческие отношения. Так многие народы, проявив благоразумие, укрепили свое господство посредством торговых компаний. Ведя свои дела в чужих и далеких странах, они обрели там большую власть, нимало не покушаясь при этом на их государственность. Образование новых колоний основывалось не на завоевании и покорении, а на политике торговых сношений. Эти колонии, говорит Монтескьё, "имели своей единственной целью расширение торговых связей, но не основание новых городов или государств"^*. Такая форма колонизации не затрагивала глубинных интересов народов, делающихся ее объектом.

^* (Цит. по: El anticolonialismo europeo, desde Las Casas a Marx, Alianza Editorial. Madrid, 1972, p. 137.)

Согласно новому проекту, колонизируемым народам отводилась роль объектов колонизации и как таковым им не полагалось иметь собственных интересов. Ибо нация, преследующая собственный, коммерческий интерес, имеет право и на установление собственной монополии в данной области. При этом, естественно, народ, чьи интересы игнорируются и попираются, испытывает ограничение и в конечном счете потерю свободы, что, однако, имеет и свою выгодную сторону. "...Потеря колониями своей свободы,- писал Монтескьё,- компенсируется защитой, которую они обретают в лице метрополий с их войсками и законами"^*. Разумеется, и защита и законность направлены единственно на укрепление и поддержание прав и коммерческих интересов метрополий. Так начинался неоколониализм наших дней.

^* (Цит. по: Ibid., p. 138.)

Просветительское осуждение колониализма продиктовано еще одной проблемой, столь же односторонней,- многочисленным переселением европейцев в американские колонии, вначале испанцев и португальцев, а начиная с XVII в. англичан, французов и голландцев. Переселения ощутимо сокращали количество жителей метрополий, доводя до опустошения целые местности. "Стало обычным делом,- пишет Монтескьё,- что колонии, обескровливая свои метрополии, тем не менее не особенно ощутимо пополняются населением. Разумнее всего оставаться каждому на своем месте"^*. Малая населенность страны свидетельствует о том, что условия жизни в ней неблагоприятны для человека. Зачем же в таком случае заселять эти местности? "С тех пор как испанцы опустошили Америку, истребив ее исконных обитателей, они не сумели восполнить собой ее прежнее население,- продолжает Монтескьё,- более того - волею рока или, скорее, суда божьего разрушители теперь карают сами себя, истощаясь в числе с каждым днем"^**. Монтескье полагает, что колонизация может быть приемлема только в форме факторий, то есть таких форм управления на местах, которые представляли бы интересы метрополий, не истребляя при этом коренного населения. Подобные фактории стимулировали бы развитие торговли с метрополией в рамках установленной монополии, привлекая на службу должным образом обученных туземцев. Так добавляется еще один штрих к портрету будущего неоколониализма.

^* (Цит. по: Ibid., p. 141.)

^** (Цит. по: Ibid., p. 142.)

Но что же получилось в действительности? Многочисленные переселенцы, вполне понятно, ищут тех преимуществ, ради которых они оставили родину и которых те-перь хотели бы лишить саму метрополию. Иными словами, по мере своего процветания колонии отдают должное тому, кто этому способствовал, что порождает естественное противодействие со стороны метрополии, деспотически стремящейся диктовать собственные интересы и рассматривающей своих колонистов как людей второго сорта. Граф Мирабо писал: "Верность своему отечеству есть единственная преграда, существующая для наших далеких подданных, вполне закономерно стремящихся избавиться от его ига"^*. Единственно правильным было бы прекратить эксплуатацию колоний и укрепить собственную независимость, но такое решение идет вразрез с интересами метрополий, заинтересованных в увеличении прибылей. Поэтому "из опасения, что колонисты могут оказаться чрезмерно независимыми, вытекает необходимость поддерживать их в слабом и отсталом состоянии, подвергая их всяческому давлению и угнетению"^**. Однако такой способ не только не разрешает проблему, продолжает Мирабо, но, напротив, приводит к восстанию и полной независимости колоний. "Не приходится сомневаться, что Новый Свет сбросит с себя иго Старого Света; очевидно, что начнется с наиболее сильных и богатых колоний: как только поднимется первая, за ней тотчас же последуют остальные"^***. В конце концов, заключает Мирабо, все это обернется во благо самой метрополии: "Благодаря этому она лишится множества забот и расходов, но приобретет сильных собратьев, всегда готовых поддержать ее, в отличие от прежних подданных, представлявших собой скорее обузу"^****.

^* (Цит. по: Ibid., p. 145.)

^** (Цит. по: Ibid.)

^*** (Цит. по: Ibid., p. 146.)

^**** (Цит. по: Ibid.)

Здесь мы подходим к современному пониманию свободы и деколонизации. Речь идет о колониях, которые не зависели бы от могущества метрополий, ибо это могущество теряется пропорционально числу колоний; о колониях, которые, оставаясь таковыми, не зависели бы более ни от экономики метрополии, ни от способности последней защищать их и поддерживать прежний порядок. Речь идет, стало быть, о колониях, в этом смысле свободных, но зависимых в том, что касается взаимных интересов в экономической области: необходимости продавать свои продукты, с одной стороны, и потреблять сырье, которое обрабатывалось бы промышленностью метрополии, с другой. Создается своего рода независимость в рамках зависимости. С этих позиций подлежит ликвидации и система рабовладения, поскольку она оказывается экономически обременительной: гораздо проще предоставить рабу свободу, а вместе с нею и возможность работать (или умереть с голоду), чем содержать его в качестве собственности. Так на повестку дня ставится проблема свободы - свободы людей и народов. Или иначе: свободы, подразумевающей освобождение угнетателя от тягостных для него обязательств. Вступают в действие правила игры, обусловленные новой системой колониализма: люди и народы предлагают свой труд и свои продукты совершенно свободно. Прежняя же система колонизации, основанная на массовом переселении из метрополий, представляется невыгодной, противоречащей интересам метрополии и в конечном счете нуждающейся в замене. Таков смысл высказываний просветителей XVIII в., а впоследствии - либералов и позитивистов XIX в.

Что же остается? Остается сделать людей и народы, являющиеся объектом колонизации, частью системы, осуществляющей их колонизацию. Главной задачей становится производство: объект колонизации должен производить и приносить прибыль - если не себе самому, то своим колонизаторам. Неразведанные сокровища, принадлежащие туземным народам, должны быть извлечены и обращены на пользу тем, кто знает цену этим богатствам. Таким будет путь от варварства к цивилизации: интегрировать народ в мир цивилизации означает интегрировать его в систему капиталистической эксплуатации. А индейцев, как часть цивилизуемой природы, предстоит обратить в орудие или инструмент, обеспечивающий прибыль эксшгуататорам. В то же время предстоит подготовить определенный тип прислужника эксплуатации, чиновника местной администрации, который являлся бы верным стражем колониальной системы. Все это вместе и оз