1. Иберийское наследие

Латинская Америка оказалась вовлеченной в противоборство двух полярных по своему существу тенденций. В основе одной лежало стихийное, автохтонное начало, в основе другой - импульс подражания, имитации. Первая несла с собой диктатуру, вторая - прогресс, одна тяготела к политической независимости, другая - к гражданским свободам. Принципы независимости и свободы не только не дополняли друг друга, но препятствовали взаимному осуществлению, сталкивая между собой людей, полагавших, что им удалось добиться свободы и независимости. Однако, как писал Бельо, первая стала чужеземным союзником второй. И этот союзник с трудом воспринимался теми, кто был воспитан в испанском духе, ибо само стремление к независимости было продолжением духа борьбы. Этот дух, воодушевлявший восставших "комунерос", вдохновлял и Лопе де Бегу - создателя "Фуэнте Овехуны". Это был дух, обусловивший своеобразие гуманизма испанского Возрождения, гуманизма Хуана Луиса Вивеса, братьев Вальдес, Франсиско де Витории^* и Бартоломе де Лас Касаса, своеобразный отклик на Эразмову "философию Христа"^**, живой диалог с европейским гуманизмом времен конкисты и начала колонизации. Это дух, заставивший кортесы в Кадисе выступить в поддержку испанского монарха и своих прав против притязаний французских захватчиков. Это и просто извечная забота о независимости своего очага, нисколько, впрочем, не означающая отказа от общественных связей. Всякий принадлежавший испанской общности мог рассчитывать на отношение к себе как к ее члену. Вот за эту общность и боролась Испания на протяжении всей своей истории и поэтому восстала против Наполеона, который под знаменем свободы покушался на ее независимость. Поэтому и либерализм, будучи проявленнием индивидуализма, исключающего всякие иные социальные связи, кроме тех, что обусловливаются договорными отношениями, был чужд испанскому духу независимости. Как чужеродны были французы пиренейским народам, так чужеродны и североамериканцы, сформированные в иных представлениях о мире, их южным соседям. Южные американцы, потомки иберийских конкистадоров и колонизаторов, унаследовали от них и дух защиты своей независимости, своего очага, своей испанской общности, дух, который должен был быть сохранен.

^* (Сарагоса - город Испании, на протяжении истории не раз выдержавший осаду; в 1808 - 1890 гг. оказал героическое сопротивление французским интервентам.)

^** (См.: Zea L. America en la historia. Revista de Occidente. Madrid, 1970.)

Оказывается, не все, что принадлежало прошлому, подлежало отрицанию, многое стоило сохранить с тем, чтобы на его фундаменте воздвигнуть собственный порядок, сообщество наций, переставших принадлежать Испании после завоевания независимости, но продолжавших сохранять испанский дух. Этот дух и был тем главным, что следовало сохранить. Андресу Бельо внушала отвращение мысль о том, что народы, порожденные Испанией в Америке, не выкажут себя способными ни на одну общественную добродетель и впадут в духовное убожество, оказавшись нацией рабов. Однако "испаноамериканская революция,- писал Бельо,- противоречит подобным опасениям. Народ, осознающий свое ничтожество и свою неспособность к высоким деяниям, никогда не смог бы совершить великие подвиги патриотизма и самоотверженности, которые сопровождали борьбу за независимость в Чили и в других частях Америки".

Сама того не подозревая, Испания привила покоренным ею народам тот дух, который заставлял их действовать именно так, как действовали бы - и действовали - сами испанцы, когда отстаивали свою независимость. А теперь латиноамериканцы восстали против испанцев, так же как сами испанцы восставали против своих завоевателей. "И тот, кто окинет историю нашей борьбы с метрополией взглядом философа,- писал Бельо,- тотчас же согласится, что победу нам обеспечило не что иное, как наше иберийское начало. Природное испанское упорство встретилось во враждующих сынах Испании с самим собой. Патриотический инстинкт заговорил в душах испаноамериканцев, заставляя их повторить подвиги Нумансии и Сарагосы^*. Заокеанская Иберия с ее закаленной ратью и опытными полководцами была повержена в прах другой, молодой Иберией, с ее наспех обученной армией и стихийными вожаками. Отказавшись от родового имени, последняя унаследовала несокрушимый дух защиты своего очага"^**. Один и тот же дух присутствовал в борьбе испанцев против нашествия римлян, а затем французов и испаноамериканцев - против иберийских испанцев. Это была общая борьба, которая велась против врага, не желающего признавать права народа на чувство собственного достоинства.

^* (Вторжение Наполеона в Испанию в 1808 г. и последовавшие за ним события - отречение от престола короля Карла IV, передача им власти наследнику Фердинанду VII, а затем отказ последнего от престола в пользу Жозефа Бонапарта - имели прямое отношение к началу антииспанской освободительной войны колоний в Америке.)

^** (Веllо A. Op. cit, p. 169.)

Бельо не допускает мысли о том, что колонизация, при всей ее жестокости, могла задушить чувства национального достоинства и патриотизма, равно как и помешать развитию гражданских добродетелей. Напротив, он убежден, что именно благодаря колонизации - но вопреки усилиям колонизаторов - угнетенные американцы смогли восстать против поработителей. Колониализм не только не сделал их покорными рабами, но превратил в людей, способных вступить в открытую и упорную борьбу за свои человеческие и национальные права. Это вовсе не означает, что возникал вопрос о республике - республиканские идеи были пока чужды иберийской Америке. Латиноамериканцы только подтверждали свою готовность отстаивать права своих народов. Их возмущение было направлено не против Испании как таковой, но против порабощающих сил, действовавших от ее лица. Поэтому они и не признали Наполеона своим новым хозяином, но выступили против него под знаменем страны, которую считали своей родиной. "Предпосылок для республиканского строя еще не существовало, и Испания не могла создать их,- писал Бельо,- ее законы диктовали совершенно иную ориентацию. Но в самом характере испанского народа заключались великодушие и героизм, активная и щедрая потребность в независимости; и если этот характер проявлял себя в простых и скромных обычаях, ...то в этом было нечто большее, нежели тупая косность рабства"^*.

^* (Ibid.)

И тем не менее рабство, духовное рабство, о котором говорил Освободитель, было неотъемлемой частью прошлого. Правда, только частью - иначе как бы могли восстать против своей кабалы те, кто был в нее ввержен? Почему испаноамериканцы упорно стремились зачеркнуть, уничтожить свою собственную историю? Бельо пишет: "Попытаемся рассмотреть факты как таковые, без выяснения причин. Деспотизм унижает и нравственно калечит - это аксиома, и если ни в Европе, ни в Америке три века деспотизма не смогли привести людей к вырождению и растоптать в них благородные чувства - без которых невозможно объяснить возникновение нынешних проявлений морального подъема как в Испании, так и в Испанской Америке,- то, стало быть, существовали силы, противостоящие столь губительному влиянию"^*. Таким образом, несмотря на три долгих века деспотизма, народ не потерял импульсов благородства и жажды свободы, знаменующей для него независимость его очага. Все эти качества сохранились как в Америке, так и в Испании, вопреки всем попыткам ввергнуть народ в духовное убожество. "Не обладает ли каждый народ неким особым и неразрушимым духовным складом, самобытностью? - задавался вопросом Бельо.- А поскольку испанская нация оказалась смешанной с другими народами в Америке, то не попытаться ли объяснить разнообразие человеческого материала и форм наших революций в разных американских провинциях до некоторой степени разнообразием форм этого смешения?"^**. Иначе говоря, Бельо представляет метисацию возможной причиной сохранения некоторых наследственных испанских качеств.

^* (Ibid., p. 170.)

^** (Ibid.)

Бельо отмечает и тот факт, что за достижением независимости последовал период анархии и хаоса, причину которого некоторые склонны видеть в наследии колониального - испанского - прошлого. Бельо отвергает подобные обвинения. Завоевание независимости было для него несомненно благородным актом, обусловленным самим испанским прошлым и его наследием,, на которое делались попытки возложить вину за неудачи самого освободительного процесса. При этом не учитывалось, что, как говорил еще Боливар, независимость была достигнута в совершенно особой обстановке, когда латиноамериканцы не обладали еще ни определенной подготовкой, необходимой для ее восприятия, ни умением осуществить цели и задачи, связанные с нею. Так было в начале революции, так было и в конце. Ведь не от Испании же следовало ожидать помощи в подготовке народов Латинской Америки к независимости, сменившей ее владычество. Народам Латинской Америки надлежало тронуться в свой путь без помощи со стороны, и учиться им предстояло на ходу. Другого выхода не было. "Все беды были закономерным следствием того состояния, в котором мы находились,- писал Бельо.- В какую бы эпоху ни вспыхнуло восстание, неудачи были бы такими же, если не большими, а успех, возможно, был бы не столь обеспеченным"^*. Пусть американцы и не были в должной мере готовы к будущей независимости, все же упускать случай было нельзя. "Мы стояли перед выбором: либо использовать первую возможность, либо продлить наше рабство на века. Если нам не дано было получить воспитание, необходимое для того, чтобы пользоваться плодами свободы, то не от Испании могли мы ожидать его. Нам оставалось самим заняться собственным воспитанием, как бы дорого ни обошлась нам эта попытка. Надо было покончить с трехсотлетней опекой, оказавшейся не в состоянии за все это время подготовить подопечный народ к его освобождению"^**