3. Отречение от Испании

Сервандо Тереса де Мьер стал свидетелем и обличителем позиции испанского деспотизма по отношению к испано-американским народам, следствием которой явился окончательный раскол бывшей империи. Собравшиеся в Кадисе кортесы были действительно либеральными по своему неприятию наполеоновского деспотизма, но они же проявили полнейшее безразличие к законным требованиям своих американских сограждан на признание за ними соответствующих прав. Для жителя метрополии Америка была лишь объектом эксплуатации, включая и уроженцев американских земель. Достаточно было родиться в Америке, чтобы считаться человеком второго сорта. Категория второсортности или неполноценности распространялась на креолов, индейцев, метисов, негров, мулатов и на все прочие группы населения, возникшие в ходе метисации. Со своей стороны житель Америки в период зависимости стремился к тому, чтобы сохранить мир, созданный в результате встречи Испании с Америкой, сохранить все те узы, что продолжали объединять американцев с родиной их отцов, требуя единственного условия: признать за американцами равные права с жителями метрополии. В этом суть консерваторского проекта, возникшего в самом начале борьбы за независимость, проекта, который отринула высокомерная Испания.

Как уже говорилось, американцы в своей борьбе шли вслед за испанцами, которые выступали против официальной власти всякий раз, когда находили, что последняя не отвечает интересам большинства нации. Но на этот раз акт благородства не встретил одобрения - он вызвал кары. Метрополия, осажденная врагом на далеком полуострове, не колеблясь отдала приказ о блокаде Венесуэлы и отправке войск на подавление восставших мексиканцев. Почему так произошло? Тереса де Мьер отмечает, что все американские народы поднялись против Наполеона и решительно отказались от своих сокровищ, чтобы помочь Испании. Подобным же образом поступили и жители метрополии, отказавшись признать власть самого Фердинанда VII, ибо тот уступил французскому влиянию, "онаполеонился", а позже и породнился с французским императором, женившись на его родственнице. В Конституции, принятой испанским народом в Кадисе, сказано, в частности, что народ является "свободным и независимым, он не является и не может являться достоянием какой-либо династии или отдельного человека, он обладает правом на утверждение своих основных законов и на принятие той формы правления, которую сочтет приемлемой"^*. Откуда же тогда такое отношение к народу Америки? Как пишет де Мьер, хотя население Испании вполовину меньше населения испанской Америки, первая претендует на исключительное право поставлять новых фердинандов. "И ведь испанцы убеждены, что мы, американцы, демонстрируем свою верность Фердинанду VII только из страха перед ними"^**. Чтобы доказать обратное, Венесуэла была вынуждена первой взяться за оружие и тем самым подать пример остальным народам Америки. Испания по-прежнему твердит, что народы Америки - это рабы. Что ж, Испания есть Испания, страна конкистадоров и колонизаторов, истреблявших племена и народы с жестокостью, ужаснувшей Лас Касаса. Испания ни в чем не изменилась. И у американцев не может быть ничего общего с испанцами.

^* (Mier S. Т. Primera Carta de un americano. Edicion facsimilar (Londres, 1811 - 1812), Partido Revolucionario Institucional. Mexico, 1927, p. 13.)

^** (Ibid., p. 18.)

"Главное зло Испании,- пишет де Мьер,- в отсутствии у нее головы: если бы она была, уже давно французы убрались бы обратно за Пиренеи, Америка была ее преданным союзником, а сама Испания не находилась бы в состоянии анархии"^*. Оказавшись жертвой французской агрессии, Испания ничтоже сумняшеся принимается расстреливать собственный народ за океаном. Итог: города в огне, кровавая резня... "Мало им крови 200 000 американцев, забитых, словно скот, в Мексиканском королевстве? И это - не считая крови, сочащейся из отрезанных ушей несчастных индейцев, которых они взяли себе за обычай так наказывать... Воистину, если отчизна наша нас до сих пор полностью не истребила, дабы подчинить своей воле, как это было во времена конкисты, то это не по недостатку решимости. Ибо нет ни одного заседания кортесов, на котором они, брызжа слюной от бешенства, не изрыгали на Америку все новые войска, особенно усердствуя в те дни, когда им удается добиться какого-нибудь преимущества для своей страны"^**. Стоит ли удивляться тому, что Испания исхитрялась, несмотря на специальное обращение регентства к испанцам, живущим в Америке, неизменно отводить немногим американским представителям вторые роли в кортесах. Как пишет де Мьер, было совершенно очевидно, что "испанцы были намерены терпеть "присутствие в кортесах лишь незначительной группки привилегированных рабов, которым дозволялось войти в господский дом с жалобой на свои невзгоды и смиренно ожидать решения хозяина, т. е. присутствовавшего большинства"^***. Для испанцев Америка оставалась Америкой конкисты, а американцы - слугами, удел которых состоял в труде на благо своих хозяев. Естественно поэтому, что в борьбе испанцев против иноземного захватчика американцы не могли быть не чем иным, как орудием борьбы или же военным трофеем, достающимся победителю. Испанцев ни в малейшей мере не интересовала солидарность, предлагаемая ей Америкой: разве можно говорить о солидарности с рабами, хозяином которых станет тот, кто победит в борьбе свободных людей? Излюбленной в те времена, по словам де Мьера, была фраза испанцев о том, что "Америка должна будет склониться перед любым покровителем Испании, кем бы ни был этот пройдоха, пусть хоть самим Бонапартом"^****.

^* (Ibid., p. 19.)

^** (Ibid., p. 20.)

^*** (Ibid., p. 23.)

^**** (Ibid., p. 27.)

Вот почему кортесы в Кадисе отложили просьбу американцев о равном представительстве. Де Мьер свидетельствует, что кортесы ограничились следующим утверждением: "Мы будем равны в нашем подчинении власти, но не в том, чтобы решать вопросы относительно нашей судьбы, вытекающие из общественного договора"^*. "Европейцы и словами и делами давали понять американцам, что они навеки прикованы к Испании, хотя бы ее и оседлал Наполеон"^**. Американцы не могли смириться с таким положением. В их намерения никогда не входило отделиться от Испании. Их намерением было продолжать оставаться частью Испании, и из-за одного этого желания к ним стали относиться как к мятежникам. Но такими же мятежниками были и сами испанцы, когда восставали против французских оккупантов. В основе позиции Испании лежало представление об извечности рабской доли американских народов, кто бы ни выступал в роли поработителя. Не мудрено, что метрополия с легкостью вознамерилась отдать мятежный Буэнос-Айрес на расправу Португалии, давно выдвигавшей свои претензии на эту территорию. Все по той же причине испанские патриоты организовывали подписки с целью финансирования карательных экспедиций для подавления американцев, возмечтавших о статусе равноправия в борьбе против врага, захватившего саму Испанию. "Кто бы мог подумать,- восклицает де Мьер,- что даже в масонских клубах Кадиса проводились подписки для похода против мексиканцев"^***. По мнению де Мьера, американские представители располагали большей свободой слова в кортесах, созванных Жозефом Бонапартом в Бургосе, чем в патриотическом Кадисе. Испанцы, продолжает де Мьер, "не прекратят творить произвол до тех пор, пока не вынудят доведенную до отчаяния Америку объявить вслед за Венесуэлой о своей независимости и оказать должный отпор, чтобы перестать быть рабой тех, кто сами рабы"^****.

^* (Ibid., p. 28.)

^** (Ibid., p. 32.)

^*** (Ibid., p. 35.)

^**** (Ibid., p. 51.)

Испания ничего не сделала для того, чтобы прекратить произвол, чинимый в Америке. "Испания, не перестающая возмущаться произволом, когда он вершился в ее доме, объявила нас бунтовщиками и направила против нас оружие. Возьмемся же и мы за оружие, провозгласим свою независимость от тиранов и ответим на силу силой"^*. Испания заявила: либо вы - рабы, либо ничто. Итак, все зависит от точки зрения. Если испанцы восстали против французов, то это называется революцией, но когда то же самое делают американцы, то это именуется мятежом. Тех, кто призывает подняться против захватчика, называют в Испании "революционерами, нас же клеймят как мятежников, которых следует подавить силой оружия"^**. Все это означает, что у американцев нет ничего общего с испанцами, и сами испанцы обозначили эту резкую границу. Становится совершенно очевидным, что американцам уже нечего ожидать от собраний, подобных кадисским кортесам. Необходимо созвать свое собственное собрание. Предваряя Боливара, де Мьер пишет: "Было бы проще, если бы Испанская Америка организовала собственное представительное собрание, нежели представительствовать в испанском"^***. И если американцы хотят победить, то им следует объединиться и создать собственное сообщество. "Американцы! Единство - вот что вам необходимо! А убедиться в его необходимости вы можете из того, как заинтересованы испанцы в вашей разобщенности"^****. Американские народы могут создать один великий народ, великое государство, простирающееся от берегов Миссисипи до Огненной Земли. "Конгресс, созванный у Панамского перешейка, будучи единым судией в делах войны и мира на всем Колумбовом континенте, не только сдержал бы претензии Бразилии и намерения Соединенных Штатов, но и аппетиты всей Европы, вечно озабоченной своей природной обделенностью в сравнении с огромным колоссом, готовым отдать всю свою силу для поддержания независимости любой из своих провинций; кроме того, он послужил бы препятствием на пути возможных агрессий между ними, подобных тем, чт