Б) Феноменология памяти П. Рикёра

П. Рикёр в рамках общей исследовательской парадигмы - разработки обобщающей концепции человека, "человека могущего" - поставил задачу создания феноменологии (в гуссерлевском ее понимании) памяти в работе "Память, история, забвение" (2000). Решение основной задачи состояло в последовательном анализе памяти с позиций феноменологической герменевтики, разработке эпистемологии истории и герменевтики исторического состояния и забвения. Политической максимой П. Рикёр провозгласил: "уметь не забывать, но и не становиться заложником собственной памяти". Воспоминание П. Рикёр прочно связывает с "вспоминающим субъектом": "вспоминать что-либо означает одновременно вспоминать самого себя". В то время как "коллективная память - это память о моральной обязанности осуществлять справедливость или допускать ее воплощение. Совершая хорошие или плохие поступки, человек является не просто индивидом, испытывающим давление обстоятельств, но мыслящим субъектом, который, сталкиваясь с препятствием, созидает собственную идентичность. Индивидуальная и коллективная память, способствующая формированию личной идентичности, порождает проблему справедливой памяти. А понятие справедливой памяти обретает смысл в результате сопоставления различных видов памяти"^*. Память, согласно автору, сосредоточена на себе самой, в то время как истории "присуще стремление к расширению сферы ориентиров и оценок".

^* (Рикёр П. Интервью с профессором Полем Рикёром 26.09.2000 //Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 10.)

В соответствии с гуссерлевской традицией (интенциональности) в первую очередь должен ставится вопрос о предмете памяти, а не о субъекте (в коллективной памяти с определением субъекта возникают проблемы). Правильной последовательностью, согласно автору, должно быть "от вопроса "что?" - через вопрос "как?" - к вопросу "кто?"; от воспоминания - через припоминание - к рефлексивной памяти"^*.

^* (Рикёр П. Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 22.)

Термин "память" всегда предполагается в отнесенности каким-то понятием.

1) Соотнесение терминов "привычка" и "память" (рассмотрено А. Бергсоном как дихотомия). Их единство в отношении ко времени. Память-привычка использует приобретенный опыт механически, не фиксируя отношение к прошлому. Память-воспоминание всегда явно отсылает к прошлому опыту, при этом отвлекается от настоящего, неутилитарна, склонна к воображению. Проще всего рассматривать проект "мест памяти" именно в этой оппозиции в качестве собственно памяти. "Поминать, отмечает Кейси, значит придавать торжественность, принимая прошлое всерьез и прославляя его в ходе соответствующих церемоний... поминание - это также своего рода вызывания в памяти в смысле повторной актуализации основополагающих событий, подкрепленные призывом "помнить", придающим торжественность церемонии"^*. Это будет проявлением дескриптивного подхода. Однако "не превращает ли это своего рода увековечение, осуществляемое в ходе повторения ритуалов, независимо от смерти одного за другим тех, кто участвует в праздновании, наши поминания в акт глубочайшего отчаяния, чтобы противодействовать забвению в его наиболее скрытой форме - в форме стирания следов, превращения в руины?"^** "Наши современные дискуссии о местах памяти - вполне реальных, имеющих свою географию, - можно считать запоздалым наследством мастерства искусной памяти греков и римлян, для которых места были местопребыванием ментальной записи"^***.

^* (Casey Е. Remembering, op. cit., p. 223. Цит.по Рикёр П. Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 71.)

^** (Рикёр П. Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 72.)

^*** (Рикёр П. Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 95.)

2) Соотнесение пары "воскрешение в памяти" и "вызывание в памяти" (рассмотрено Аристотелем как mnêmê и anamnesis). Первое - чувство, бывает сильным или слабым, возникает непроизвольно, оно "не просто испытывается (pathos), но претерпевается"; второе - разыскивается, активно вызывается в памяти, усилие, направленное против забвения, имеет препятствия на своём пути, которые нужно преодолеть, использует "узелки на память" (указатели воспоминания в нейронауках), ассоциации, посредников, техники реконструкции, рассуждения, аргументации.

3) Соотнесение пары "собственная память" и "коллективная память". Промежуточное положение между между двумя полюсами - индивидуальной и коллективной памятью - согласно П. Рикёру, "промежуточный план референции, где конкретно осуществляется взаимодействие между живой памятью индивидуальных личностей и публичной памятью сообществ... Это - план отношения с близкими"^*.

^* (Рикёр П. Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 134.)

Именно в этой онтологической соотнесённости заложен корень всех конфликтов, связанных с интерпретацией памяти. Болезненное воспоминание отдельного человека едва соотносимо с дистанцированным критическим взглядом исторического сообщества и приговором исторической памяти поколения. Именно в этом контексте "долг памяти", призывы "помнить" истолковываются часто диаметрально противоположно, и нередко воспринимаются как "призыв действовать в обход работы истории". Именно в этих проекциях возникает известное, а ныне и модное противопоставление М. Хальбвакса "память versus история", а память превращается в "один из новых" объектов истории.

Но именно в этой точке долг памяти оказывается наиболее отягощенным двусмысленностью.

Коллективная память, всегда пребывающая в действии, является почвой, в которой укоренена историография. К коллективной памяти применяются категории, выработанные при анализе индивидуального сознания. Согласно П. Рикёру можно говорить о феноменологии индивидуальной памяти и социологии коллективной памяти, которую можно было бы назвать "феноменологической социологией" в смысле "понимающей и объясняющей" социологии М. Вебера.

Уже у Э. Гуссерля "общая память" прекрасно согласуется с понятием "культурные миры", понимаемыми как "конкретные жизненные миры, в которых, претерпевая и действуя, живут относительно или абсолютно обособленные друг от друга сообщества". В "Кризисе европейских наук" "жизненный мир" ни в коем случае не отождествляется с одиночным существованием. Однако, согласно П. Рикёру, "социологическое понятие коллективного сознания может выражать лишь вторичный процесс объективации интерсубъективных отношений. Без возможности каких-либо объяснений феноменологическая традиция переносит предикаты индивидуальной памяти на коллективный субъект.

Историческая теория создаётся по ту сторону феноменологии памяти, т.к. "нельзя абстрагироваться от исторических условий, в которых было выдвинуто требование о долге памяти... Проблемы, поставленные социологией коллективной памяти, подвергаются переформулированию со стороны историков в связи с временным измерением социальных феноменов: напластование у Броделя и историков школы Анналов больших, средних и кратких длительностей, как и соображения, касающиеся отношений между структурой, конъюнктурой и событием, связаны с этим восприятием историками проблем, с которыми социологи уже столкнулись на уровне коллективной памяти"^*.

^* (Рикёр П. Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 126, 183.)

Идентичность распадается на два полюса: личная идентичность и идентичности общностной.

Последняя особенно обостряется в дни скорби и трагедий, вокруг которых сплачивается весь народ. Угроза жизни, задача выживания, как справедливо акцентировал внимание Т. Гоббс, толкает людей к сплочению ради безопасности. Но память в этом опыте повторения прошлых бед не сопряжена с активным мышлением, она сродни больной памяти патологии в наблюдениях З. Фрейда. Она ущербна и может иметь смысл только в критической памяти-воспоминании: "то, что одни культивируют с мрачным наслаждением, и то, чего другие избегают с нечистой совестью, - это одна и та же память-повторение. Одни стремятся укрыться в ней, другие, напротив, боятся, что она поглотит их. Но и те, и другие одинаково страдают от дефицита критики. Они не достигают того, что Фрейд называл работой воспоминания"^*. Лечение такой памяти в психоанализе состоит в обеспечении "взаимодействия пассивной, страдательной (pathiqué) стороны памяти и ее активной, действенной стороны", испытываемая скорбь должна соединиться с осознанием ответственности за происшедшее.

^* (Рикёр П. Память, история, забвение. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с. - С. 117.)

Переплетение проблематики памяти с проблематикой идентичности - как коллективной, так и индивидуальной на почве отношений истории и феноменологии П. Рикёр связывает с анализом памяти инструментализованной: как в контексте противопоставления целерациональности - ценностнорациональности (М. Вебер), так и противопоставления "стратегический разум" - "коммуникативный разум" (ранний Ю. Хабермас).

У Д. Локка память превращается в критерий идентичности, мобилизация памяти служит потребности в идентичности. Потребность в идентичности свидетельствует о её непрочности, о расхождении провозглашаемой, рекламируемой идентичности и рефлектируемой. Осознание же прошлого замечает не только хорошее, но и непреемлемое в прошлом. А принимать на себя нужно всю "накидку" прошлого целиком. Свою лепту в интеграцию на основе единой и