История и социальная память в трёх проекциях

Происходит процесс глобализации, размываются экономические и политические границы. Эффективные формы политического управления и хозяйствования эволюционно вытесняют менее эффективные. Расширяется комплекс ценностей, приобретающих общечеловеческий характер. Угроза физического уничтожения по субъективному произволу целого народа становится всё более проблематичной. Уплотняется социальное пространство. При этих предпосылках вопрос физического выживания всё большего числа народов стоит всё менее остро. Демография наиболее благополучных по качеству жизни стран имеет тенденцию к сокращению представителей титульной нации, смешению её с мигрантами других национальностей. В этих грубыми мазками обозначенных условиях наблюдается обострение интереса политиков и интеллектуалов к сохранению идентичности, целостности нации. В атмосфере повышения интереса к исследованию коллективных представлений историками, социологами и философами складывалась проблематика первоначально французского проекта "истории памяти". На материале становления оппозиции исторического исследования и национальной памяти от М. Хальбвакса до П. Нора было зафиксировано исчезновение коллективной памяти, которая всё более стала подменяться внешним историографическим дискурсом.

Память исчезла потому, что исчезли сами группы - носители коллективной памяти; потому и обострился интерес к памяти, что ее больше нет. Вместе с потерей органической целостности общества "повисли в воздухе" и институты передачи социальной памяти и традиций: семья, школа, церковь, государство, идеология. Наконец, изменилось и само историческое сознание (благодаря СМИ), ограничившее "свое наследие самым сокровенным, эфемерной фотографией актуальности". У М. Хальбвакса память выполняла функцию непрерывной связи поколений, поэтому с её исчезновением, делает вывод П. Нора, потребность в "непрерывности находит свое убежище в местах памяти". Разорванная на периоды и темы история и является, с точки зрения П. Нора, результатом разрыва целостной национальной памяти на исторические эпизоды абстрактного прошлого. Раньше история была тождественна памяти. Теперь с исчезновением эволюционирующих, живых социальных групп история искореняет память. Результат - обрыв связи идентичности. Память сосредоточена на устойчивости, наследовании, традиции и консерватизме; история как познавательная операция - на изменчивости и забывании. В истории в отличие от памяти содержание меняется. С нового времени, согласно автору, возросло само стремление изменяться, возникшее вместе с правом и властью. Субстанция классики была противопоставлена историзму.

Память, в концепции французских историков и социологов, абсолютно не терпит плюрализма интерпретаций, а это значит, что ей невозможно существовать в эпоху диалогического постмодернистского дискурса. Память - нерефлектируема, жизненна, всегда актуальна, в настоящем, символична и мифологична, связана с сакральным, достоверна, множественна и неделима, коллективна и индивидуальна, субъективна, связана с конкретным носителем (образом, объектом); история - всегда относительна, проблематична, аналитична, критична, репрезентативна, укоренена в прошлом, связана со светским, универсальна, претендует на объективность, не прикреплена ни к чему, кроме времени, история менее всего склонна доверять памяти. Поскольку неизвестно, что может понадобиться в будущем, постольку надёжнее всё вообще превращать в архивы и памятники, т.е. утрата национальной памяти повлекла лихорадочное увеличение процедур, которые могли бы её спасти. Есть основания предполагать, что и введение в России в курс образовательных дисциплин как средней, так и высшей школы истории религий и православной культуры, возведение религии в статус отрасли науки связан в первую очередь с попытками решать проблему национальной идентификации. Пафос воспитательной функции истории, призванной сплачивать нацию, внушать уважение к государству, сосуществует вместе со стремлением к максимальной объективности и верой в прогресс истории. Этот вектор истории и является главным связующим звеном прошлого с будущим для "событийной истории". Особое внимание уделяется истолкованию истории в учебниках (воспитательный аспект).

Возникает вопрос: не является ли этот интерес к национальной идентификации временным, искусственно подогреваемым в связи с какими-либо частными интересами? Не является ли стремление сохранить национальное своеобразие эгоистическим, заведомо обреченным на провал, сопротивлением естественному процессу глобализации, эволюционному становлению космополитизма, вытеснением гражданином мира человека национального.

Необходимость национальной сплочённости вполне объяснимая в эпохи, когда стоял остро вопрос о физическом выживании перед лицом стихий природы, постоянной угрозы внешней агрессии со стороны других национальных групп, когда различие на своих и чужих и инстинктивная согласованность групповых действий в коллективном труде этнической группы были в прямом смысле вопросом жизни и смерти. Но наметившаяся тенденция к стиранию политических и экономических границ на основе построения системы коллективной безопасности делает вопрос о необходимости национальной идентификации не столь очевидным. Вопрос пока исключительно о принципах, а не о том, действительно ли большинство угроз физического выживания конкретного народа преодолено. Представляется на данный момент вполне очевидным, что для ряда наций эти угрозы уже сейчас не являются острыми. Возникает общий вопрос, будет ли снижаться острота, потребность в национальной самоидентификации по мере снижения угроз физическому выживанию и свободе граждан этих национальных общностей?

Нынешняя интеллектуальная ситуация в относительно "благополучных" странах не даёт на эти вопросы простого ответа. К примеру, значительное повышение интереса обществоведов Франции к проблемам укрепления, сплочения нации, национальной идентификации вызвало к жизни целые движения, программы "истории памяти", "мест памяти", "истории ментальности". Вопросы, некогда относившиеся к истории как одной из дисциплин, стали общим полем дискуссии профессионалов-интеллектуалов всего социально-гуманитарного блока. Перестали быть сугубо частно-специальными вопросы: "Что должна изучать история?", "Может ли она чему-нибудь научить?", "Должна ли историческая наука быть одним из основных инструментов формирования чувства национальной принадлежности, гордости, целостности?" и т.д. Да и не так уж очевидно, что идеологическая, патриотическая ориентация школьного учителя по истории, перечисление им значительных успехов и побед нации в истории являются достаточно эффективным механизмом, влекущим значимость национальной самоидентификации для подрастающего поколения. Ф. Артог не был первым, кто заметил, что связь исторической науки с прочностью чувства национальной целостности, важностью национальной идентификации, сохранением национальной уникальности не так уж необходима: "Почему в то время как иудаизм из века в век всегда в сильнейшей степени был пропитан духом истории, сама историография играет у евреев в лучшем случае вспомогательную роль, а чаще всего - совсем никакой? В переживании испытаний, которые выпали на долю евреев, всегда основополагающей была память о прошлом,

но почему ее первыми хранителями никогда не были историки?"^*. Сохранение национальной идентичности, целостности, если и когда в таковой действительно была необходимость, осуществлялось, очевидно, на основе исторической памяти, но не обязательно истории как образовательной дисциплины. Возможно, осознание этого обстоятельства и привело к тому, что ранее очевидным образом "органично" связанные понятия "исторической памяти" и "истории" как "хранительницы" этой памяти были столь же очевидно противопоставлены. Сначала М. Хальбвакс увидел в истории лишь одну из форм коллективной памяти, а затем П. Нора и вовсе обнаружил в них непримиримый антагонизм. Кроме того, сама постановка вопроса о необходимости сохранения памяти нации косвенно указывала на то, что механизмы её сохранения, институты памяти перестали выполнять свою функцию.

^* (Артог Ф. Порядок времени, режимы историчности //Неприкосновенный запас, 2008, №3 (59).)

Национальная история "учитывает только те факты, которые касаются всех граждан или, если угодно, граждан в качестве представителей нации". Только те события, которые заставляли забыть частные интересы, видоизменяют жизнь каждого, опорными точками во времени. Это хорошо должны понимать сельские жители, для которых любые частности личной жизни могут быть значимы для целого (общины), а личные воспоминания перманентно "подправляются" воспоминаниями других. Коллективная память, согласно М. Хальбваксу, отличается по меньшей мере в двух отношениях. Память естественна, хранит то, что живо в сознании группы, история - искусственно возрождает то, чего уже нет, создаёт иллюзию, что каждый период всё новое, в ней нет непрерывности пьесы, можно начинать с любого места, наследование группами названий чисто внешнее. Нет общества как целого, телесного, история каждый период рассматривает как целое, но не их органическую связь. Эти периоды длятся столько, сколько сохраняется потенциала в определенной группе, пока не реализованы все её следствия и она не исчерпала себя. Новые поколения могут кое-что прихватить из прошлого, но оно постарается быстрее слиться с новыми правилами. В этих образах Хальбвакса (на склоне холма) современники могут быть дальше, чем десятки предшествующих поколений. Память интересует общее, историю интересует различие. Этот контекст и породил ту проблематику, которая стала классической в глобальном проекте "мест памяти" П. Нора.

Таким образом, в случае положительного ответа на вопрос о том, почему вообще необходимо сохранять национальную идентичность, потребуется определиться с механизмами, которые эффективно выполняют функцию хранения национальной памяти и воспроизводства национальной идентичности и каковую значимость в связи с этим приобретает история. Для ответа на последний вопрос потребуется определиться ещё и с те